Читаем На полпути онлайн бесплатно

Была среда, тот день, когда Бог, сотворяя мир, дважды увидел, что хорошо.

Обогнув большой круг лесом, Адам трусцой вернулся во двор дома отдыха, сделал еще малый кружок вокруг фонтана — в его журчащих и сплетающихся струях играла, то исчезая, то вновь появляясь, изломанная радуга, — и, отдышавшись, рухнул на холщевый складной стул, растянулся и закрыл глаза.

Но и с закрытыми глазами все еще видел прозрачные брызги воды и эту радугу. Сто километров скоростного шоссе отделяли его от дома.

— И хорошо, — подумал он.

Тренинг намок, легкий ветерок освежал.

— Приятно, — сказал сам себе.

Лоб влажный, и шея, и бритая голова с овальным шрамом.

— Прекрасно, — проговорил он вполголоса, сделав глубокий вдох.

А с этим вдохом в первый раз почувствовал острый аромат настурции.

Неужели? Неужели?!

Весь двор был обсажен настурциями, они буйно цвели, переплетаясь пышными кустами, — ярко-красные, светло-желтые, пурпурные, желтоватые с красными прожилками, даже оранжевые и почти белые, одни цветы увядали, другие расцветали, и так уже три недели.

Он видел все эти краски, но запаха не различал.

Не открывая глаз, протянул руку, сорвал целую горсть цветов, уткнулся в них лицом. Цветы пахли.

И тут он ощутил прикосновение нежных губ к щеке, а открыв глаза, увидел женское лицо так близко, что не узнал его, только глаза, серые кошачьи глаза с широкими зрачками что-то ему напомнили.

— Ты? — спросил он, когда лицо чуть отдалилось.

— Я.

Он помотал головой.

— Воистину, неисповедимы пути Господни.

— Я только на три дня, на семинар.

Здесь все время люди меняются — агрономы, ветеринары, бухгалтеры, физики, кто только хочешь.

А теперь вот она, жена его друга.

Адам смутился, не понимая, почему в мыслях не назвал ее по имени.

— Что я тут с тобой буду делать?

— Что только захочешь, то и делай, — сказала она.

Серые глаза сузились и вновь распахнулись, мягкая теплая ладонь погладила его по щеке, и он то ли инстинктивно, то ли в благодарность за женскую теплоту коснулся губами ее руки.

— Ты знала, что я здесь?

— Нет, я бы не поехала. Но теперь, когда увидела, как ты бежал, подумала: а почему бы и нет! Почему бы и не провести три приятных дня с мужем лучшей подруги? Почему не попробовать?

— Ты так… сразу.

— Почему нет?

— Тебе все равно, что подумает Ева?

— Я ведь не побегу рассказывать Еве, да и ты тоже. Почему она должна что-то подумать? Она же не знает, куда я поехала. А кроме того…

— Ну-ну? Самого важного ты так и не сказала.

— Кроме того, я давно уже не страдаю излишней щепетильностью. Мой муж для меня ближе даже, чем ближайшая подруга. Так если у меня перед ним нет никаких угрызений, чего же угрызаться перед подругой?

— Обманываешь.

— Нет, не обманываю.

— Можно подумать, что ты все время на стороне пошаливаешь.

— Думай, что хочешь. В нашем случае это не имеет никакого значения.

— Ты никогда так со мной не говорила.

— Не было повода, а сегодня вдруг появился. И мы с тобой никогда вдвоем не оставались. А когда Ева и Алекс рядом, стоит ли говорить о таких вещах?

— Обманываешь.

— Нет.

— Ты что… хочешь сказать, что тут же потащила бы меня в постель?

— Не будь грубым. Мы бы миловались.

— Все равно, сама знаешь, что обманываешь. И не знаешь, что скажу я.

— А что ты можешь сказать? Мужчина вполне еще ничего, в самом деле, не шучу, минутку даже любовалась тобой, когда ты прибежал во двор, мужчина, три недели прохлаждавшийся в доме отдыха, мужчина, хоть однажды бросивший на меня взгляд, а, признайся! Может, скажешь, что нет? Один раз точно было. Или не было? Скажешь, мне только показалось? Могло быть и не один раз, просто ты стесняешься, я знаю. И что, ни с того ни с сего откажешься? Когда мы с тобой одни, свободны, никто нам не мешает, даже знакомых вокруг никого, только цветы. Посмотри, сколько цветов! Посмотри, там, вдали, какое море величественное! Подними голову, посмотри, как шумят, волнуются сосны! И еще выше, на небо посмотри — какая синева, какая глубина! Дружочек! Ты что, не из плоти и крови?

— Ты с ума сошла или… издеваешься надо мной, — произнес он почти сердито.

— Я? Ей-богу, нет. Может, сам над собой издеваешься или… слишком уж зажат, не знаю.

— Ты все еще самого важного не сказала, — не отступал он. — Что бы ты ни говорила, а главного не сказала. Может, не знаешь? Или притворяешься?

— Знаю, ну и что, если знаю. Настоящий мужчина — тот, кто может всегда, даже когда не может, и испытывает наслаждение оттого, что может, вот что я тебе скажу как добрый друг.

Он вскочил со стула, обхватил ее за плечи, слегка встряхнул и снова спросил:

— Ты в своем уме или нет?

Она была ниже его, потому запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза, и, продолжая игру, отступила:

— Успокойся. Теперь успокойся! Ладно? Я ведь тебя еще не тащу в постель, теперь только утро, до ночи еще далеко, правда?

И оба они рассмеялись.

— Скоро пора завтракать, — напомнила она.

— Я приму душ и приду.

— Я тоже. Сколько кругов ты сделал? Один? А я три. Твой столик занят?

— Я один, можешь подсесть.

— Договорились.

И Рута ушла.

А он вернулся к клумбе с настурциями, опустился на колени, обнял куст, вдыхал пьянящий аромат, наполнялся и упивался им и, закрыв глаза, повторял сам себе:

— Чувствую запах настурции, чувствую запах настурции, чувствую…

Через полчаса оба они, только что из-под душа, благоухающие, сидели за утренним столом, только они, никем не потревоженные, смотрели друг на друга и время от времени прыскали смехом.

Может, он и в самом деле в первый раз увидел, что Рута — очень привлекательная женщина, а может, только уговорил себя, что заметил это впервые.

В тот же день, в среду, за сто километров, на другом конце скоростного шоссе, зазвонил телефон.

Ева подняла трубку:

— Адам, это ты? — спросила она.

— Нет, — отозвался знакомый голос, — это Алекс.

— …

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— А почему не отзываешься?

— Отзываюсь.

— Ты-меня-еще-любишь? — пропел коварно кошачьим голосом.

— Брысь!

— От-ве-чай!

— Как всегда. Чего хочешь?

— Я не про всегда говорю. Я про сегодня. Любишь ли… любишь ли меня, меня, меня, Алекса?

— Перестань веселиться, ладно?

— Ладно. Перестал. Рута на три дня уехала.

— Я знаю.

— И я свободен.

— Прекрасно.

— Не слышу восторга в твоем голосе.

— Потому что ты уже начал распускать перья.

— Всегда распускаю. Вокруг тебя, ей-богу, — всегда, даже Адам знает, хоть молчит. Он, конечно, умница и хороший друг, кто угодно на его месте давно бы уже мне нос расквасил, правда?

— Расквасил бы.

— Он ведь не думает, что мы с тобой спим, нет?

— Нет, не думает.

— Жаль.

— Что так не думает? Ты с ума сошел?

— Что не спим. Я день и ночь об этом мечтаю, во сне тебя вижу.

— И останешься при своих мечтах.

— Пусть бы и ты помечтала и не отказывалась бы от любого светлого желания, любой земной страсти, от самых прекрасных чувств.

Ева насторожилась. Только через минутку ответила:

— Что за вздор ты несешь!

— Ты — злая русалка, у которой одна сторона светится, улыбается, влечет, а другая — спрятана, заперта за холодной рыбьей чешуей и острыми щучьими иголками.

— …

— Почему ты так забронировалась, девушка? Ведь ты и сама меня хочешь.

— Замолчи!

— Почему замираешь, когда танцуешь со мной, в моих объятиях?

— Прекрати! Я положу трубку!

— Почему тогда прижимаешься ко мне всем телом? Скажи… Ведь прижимаешься, правда? И вообще, сколько времени можно поститься?

Ева бросила трубку.

Телефон тут же зазвонил снова.

Она долго ждала, не спешила ответить. Ждала, пока схлынет заливший ее лицо румянец. Потом ответила.

— Если ты… когда-нибудь… опять…

— Нет, нет! Никогда! Успокойся, успокойся, хорошо, ты права, только успокойся, я глупо пошутил.

— Шуточки… Хороши шуточки… Посмотрела бы я на тебя, как бы ты шутил!

— Прости… Бога ради… Я, правда, не хотел…

— Ты всегда хочешь…

— Больше не буду хотеть! Клянусь! Хорошо?

— Не знаю.

— Теперь ты не знаешь… чего не знаешь? Ты еще сердишься?

— Не знаю.

— Если не знаешь, значит, простила.

— Может быть.

— А у меня есть лишний билет в филармонию. Ну, билет Руты. Пойдешь? Я с этим и звонил. А остальное…

— Не знаю.

— Адам ведь еще не вернулся?

— Нет.

— Ну, смотри, как хочешь. Ты что, очень занята сегодня вечером?

— Нет, не занята.

— Так пойдешь?

— …

— Шопен — весь вечер. И ты откажешься от Шопена?

— Когда ты такой… нехороший…

— Я буду хороший! Я обещаю. Я буду тенью. Я буду услужливым и галантным спутником. Я слова не вымолвлю! Ты меня вообще не увидишь! Хочешь, я фрак надену, бабочку нацеплю. Ты и не почувствуешь, что я рядом! Я исчезну!

Тут Ева рассмеялась.

— Если тебя там не будет, если ты исчезнешь, так оставь мне билет, я сама поеду на концерт, запросто.

— Ну что ты, прелесть моя белая… Ты — и одна?! Не подходит для такой женщины, как ты, в самом деле, не годится. Да и так…

— Ну, ты и златоуст…

— Так идешь?

— Ладно.

— Пока, пока, пока!

— Пока.

Фрака у Алекса не было, но пеструю бабочку он таки нацепил и сиял, как жених, был беспредельно услужлив в каждом шаге, и в самом деле, он был и как бы и не был, словно милая тень, добрый призрак.

После ужина в большом фойе были танцы.

Оба принарядились.

Он надел белый костюм, а она — длинное зеленое платье с глубоким вырезом.

Оба они совсем не вязались со всеми собравшимися тут молодыми физиками и физичками в пестрых джинсах, но это никому не мешало, а им самим — тем более, и вместе со всеми они выделывали эти теперешние па, как и полагалось в мерцающем сумраке пестрой дискотеки, потом присели у бара перевести дух, и Рута потягивала «Мартель», а он — тоник, но все равно оба чуть опьянели, она — от коньяка, он — от ритма танца. …Потом перешли на старинный медленный шаг, и она все теснее и теснее льнула к нему всем телом, и он не отстранялся, приятно было так качаться в этой полутьме, ни о чем не думая, качаться вдвоем как бы единым существом, и он сам прижался к ней теснее, и совсем забылся, но вдруг отпрянул, ощутив себя мужчиной.

«Настурции виноваты или Рута?» — подумал смущенно, улыбаясь сам себе, словно еще не поняв, что произошло.

Он нежно взял ее под руку и снова отвел к бару, ему хотелось заказать себе рюмку коньяку, впервые за полгода, за эти самые длинные в его жизни шесть месяцев, но не заказал, снова пил тоник, как будто страшно страдая от жажды, выпил полный стакан залпом, а она, проглотив последнюю каплю коньяка, спросила:

— Может, пойдем?

— Пойдем.

— К тебе?

— Ко мне.

— Понесешь на руках?

— Понесу.

Он поднял ее и понес, и она обняла его за шею и спросила:

— Будешь меня любить?

— Буду.

— Как мужчина, который может, даже когда не может?

— Да.

— Не пожалеешь, посмотришь.

— Я знаю.

После концерта Алекс отвез Еву домой.

Остановившись во дворе, выскочил, обогнул машину, открыл дверцу.

— Довольна? — спросил.

— Да, — ответила она.

— Очень довольна?

— Очень.

— Можно проводить тебя до дверей?

— Можно.

Она отперла дверь, включила свет в прихожей и обернулась к нему пожелать спокойной ночи, а он стоял, опустив голову, словно провинившийся мальчик, которому не хочется уходить, не попросив прощения, и ей стало жаль его, и он понял, что она не скажет своего «спокойной ночи», и, медленно подняв голову, он шагнул в прихожую и захлопнул за собой дверь, а она все молчала, не говорила ничего, и тогда он протянул руки, нежно погладил ее покатые плечи и забормотал вполголоса:

— Ведь твои губы, как бутоны, ждут губ… Ведь груди твои, как пташки, трепещут… Ведь плоть твоя плоти жаждет… твое…

Она пятилась назад, назад, пока не уперлась спиной в дверь спальни, и он обнял ее за талию, ища ручку двери, и дверь открылась, но он не отпустил ее, и расстегивал пуговку за пуговкой, и понемногу раздел ее и сам разделся, и тогда обхватил ее руками, прижался к ней всем телом и, застыв с закрытыми глазами, заговорил:

— Какая… живительная… теплота… под раскрывшейся… холодной рыбьей чешуей… Какое неописуемое… счастье…

И она закрыла глаза и обняла его.

И, забывшись, она позволила ему делать, что хотел, а он все продолжал бормотать:

— Какое блаженство… Какой я… счастливый…человек…

И только позже, гладя его по голове, она словно пробудилась от сна, потому что рука искала и никак не находила овальный шрам.

Она в самом деле проснулась и, дождавшись, когда он наконец успокоился, а потом, свернувшись, тут же уснул на боку, все еще что-то бормоча, тихо поднялась с постели, оделась, вышла из дому, завела старенький додж, дала ему минутку погреться с сердитым урчанием и молча выехала со двора, а через несколько минут уже была на скоростном шоссе, и тогда выжала педаль газа до упора и помчалась на север, словно в старинной торжественной карете с крыльями.

Она посмотрела на часы, был двенадцатый час ночи, на шоссе пусто, и она прикинула, что за час, а может, и меньше одолеет эти сто километров, и будет еще совсем не поздно, только час ночи, когда она постучит в его дверь, и он откроет, может, уже задремав, а может, и нет, и она увидит его, и убедится, что он есть, что не исчез со своей полгода как бритой головой и этим овальным шрамом.

Рута обняла его обеими руками за шею, впилась губами в его губы и, сомкнув веки, шептала:

— Люби меня… Люби меня… Люби меня…

— Буду любить, — сказал он, нежно поглаживая ее плечи, и руки, и лицо, и грудь, прижавшись к ней боком, боясь шелохнуться, чтобы она не почувствовала вдруг его мужской силы.

— Люби меня, как мужчина, который может, хотя и совсем не может, — просила она.

И он любил ее так, и радовался, что может так любить, а за широким окном светила полная белесая луна, и ее нагое тело так же светилось в своем движении, и он любил ее неутомимо, пока она, удовлетворенная, затихла и уснула в его объятиях.

Тогда он осторожно высвободил руки, тихо оделся и поспешил к своему старому форду. Машина кашлянула пару раз, чихнула и завелась, и он осторожно по извилистому спуску съехал с горы, повернул на скоростное шоссе и, объятый беспокойством, нажал на газ и погнал машину на юг.

Он пожалел, что не взял додж Евы, тот, хоть и старый, но мощнее, и теперь, на пустой дороге, легко взял бы сто пятьдесят, а форд больше ста не выжимал, но все же он надеялся за час с четвертью добраться до дома, тихо отпереть дверь, еще с порога позвать — Ева! — чтобы она не испугалась, а потом пробраться в спальню, она, пожалуй, еще не спит, читает, и бросить ей:

— Привет! Вот и я! А может, не ждала? Попробуй только сказать, что не ждала!

И упасть в кровать, уткнуться лицом в ее мягкий живот, как утром в куст настурции.

Так летели, спешили они оба навстречу друг другу, Ева была уже на полпути, как вдруг, словно рукой сжало ей сердце, и ком страха застрял в горле: что она скажет, как приедет, этой бритой голове? Утешит на остаток ночи? Чем утешит? Тем, что груди, как пташки, трепещут? Что холодная рыбья броня открылась? И кому — Алексу… Только испугает. Испугает только, больше ничего. И чего этот вихрь поднял ее с постели, толкнул среди ночи на пустое черное шоссе?

— Помешалась, баба, Господи, помешалась, — повторяла она себе самой вполголоса, заставляя себя услышать и понять.

— А может, нет? — вдруг снова засомневалась.

И обрадовалась, увидев невдалеке свет на бензоколонке.