Читаем На охоте онлайн бесплатно

Однажды вечером отец заявил: "В ближайшую субботу мы всей семьей отправляемся на охоту". Не сказать, что данное известие меня – школьницу и домашнюю девочку сильно обрадовало, но и особых протестов не вызвало. Тем более, когда выяснилось, что ехать мы должны были на вездеходах.

В моем сознании быстро изобразилось, как мы на военных самоходках, которые показывали в передаче "Служу Советскому Союзу", разрезаем поля и болота, смешивая клюкву с грязью, в погоне за обезумевшим от страха зайцем. На Урале, правда, нет обширных болот, а клюкву можно найти только на прилавках Центрального рынка, но откуда это могло быть известно одиннадцатилетнему ребенку, практически не выезжавшему за пределы города?

Итак, начались сборы. Мама копошилась на кухне, а мы с сестрой, не зная, как еще можно готовиться, предались мечтам.

– Ты думаешь, стрелять нам придется? – спросила я сестру, лежа на кровати поверх покрывала.

– Разумеется, нет, что за глупые вопросы? – ответила она с высоты своего пятилетнего старшинства, – Раньше совершеннолетия это вообще не положено. К тому же, нужно иметь права на охоту, вроде водительских, они называются лицензией.

Я немного засомневалась в таком известии, но с облегчением приняла, что охотиться меня не заставят.

– Пап, а мы с Людой тоже будем стрелять? – приставала на следующий день я к отцу, чтобы прогнать самые последние сомнения.

– Обязательно! Дадим тебе ружье, и будешь ждать лося в засаде.

– Я ведь не умею пользоваться ружьем!– переполошилась я, и здание моей уверенности, с таким трудом возводимое во вчерашних ночных разговорах с сестрой, тут же заколебалось

– Научим – это недолго, – в глазах папы засияла лукавинка.

– А почему тогда у тебя глаза стали узкие? – не унималась я.

– Смотрю на тебя, вот и узкие…

– Ма-а-ам, мне ведь нельзя брать в руки ружье, я ведь ребенок.

– Да успокойся ты, никто не заставит тебя это делать, – пообещала мама, на мгновенье отрываясь от готовки ужина.

– А папа говорит, что меня в засаду поставят.

– Конечно, поставят, и ружье дадут, – подхватывал вошедший на кухню отец, и все начиналось по второму кругу.

В общем, переживаний хватало, а окружающие только посмеивалась над моими страхами.

Утром все было готово: два рюкзака набитые непонятно чем и мы с сестрой навьюченные как на Северный полюс в зимние пальто и в три кофты. Родители одевались на ходу.

Когда к условленному месту подъехал всего один вездеход, то моему разочарованию не было предела. Явилась не военная колона самоходок, а обыкновенный фургон с высокими колесами, какой обычно собирает рабочих на вахту. Отец разговаривал со своими сослуживцами, о чем-то шутил и не представлял, как в детской душе, сперва робко, а потом все более настойчиво зрел отчаянный вопль: "Не видать мне подавленной брусники, глядя в щель обзора как в танке!"

– Что насупилась? Болит что-нибудь? – поинтересовался отец, заметив мою скривившуюся физиономию.

Ах, как мне хотелось тогда сказать что-то противное. Нет, лучше жалостливое, чтобы вокруг меня все закопошились, забегали, стали причитать. Да хоть бы и соврать, что болит. Да! вот именно болит нога или лучше – живот. Только ни в коем случае нельзя говорить настоящей причины своего уныния, потому как-то стыдно признаться, о чем я размечталась. И эти взрослые, еще чего доброго, смеяться будут и дразнить. Так что вслух я только и произнесла:

– Ничего не болит, – на том внимание к моей персоне закончилось.

После того, как фургон проколесил час по городу, собирая охотников с их семействами, внутри него стало тесно и оставалось благодарить небеса, что это не крохотная самоходка.

– А кто убьет лося, тому достанутся его рога. Да? – обратилась ко мне тетя Люся – замечательная стряпуха и жена папиного начальника.

От ее слов все мои прежние страхи возобновились, поэтому не нашла ничего лучшего, как поглубже спрятать голову в накрученный шарфом воротник и ничего не ответить.

Тем временем компания шумно обменивалась впечатлениями от предыдущей охоты.

– Славка у нас пить мастак! Последнюю бутылку мы спрятали в дупло, а ему не сказали куда, чтобы было чем угощаться на посошок. Приходим через три часа: бутылки на месте нет, а Славик назюзюканный. Вот человек, нутром пол литра чует.

– За это дело стоит выпить! – вставил дядя Слава свое веское слово.

Взрослые засмеялись, зашевелились. Откуда-то возникли металлические чарки и кружки, какие-то бутерброды. Дали и нам с сестрой по пирожку. Оказывается, никто не собирался нас морить голодом до тех пор, пока не завалят лося и не сварят из него шулюм. Настроение медленно, но неуклонно стало подниматься.

– "Ти ж мене пидманула, ти ж мене пидвела…" – затянула хохлушка тетя Люся свою любимую песню. Тут же ее подхватили остальные. Было видно, что наша компания не только "спитая", но и "спетая". После затянули "Эх, дороги", и, наконец, вспомнив, что среди них есть и дети, запели "Пусть бегут неуклюже". Эту песню я не любила. Сами посудите, в ней повествовалось, что прилетит волшебник в голубом вертолете и оставит в подарок "пизод из кимо". Знаете что это такое? Я тоже была в полном недоумении и думала, что поют неправильно, так как волшебник, скорее всего оставит "эпизод из кино", но так как себя к киноманам не относила, то мне было непонятно почему такой странный подарок может быть столь желанен. Слова песен я всегда плохо разбирала. А потому не могла догадаться, что на самом деле речь шла о пяти сотнях эскимо. И что такое эскимо? Родители рассказывали, что мороженное на палочке, покрытое шоколадом. У нас в Уфе такого не продавали, поэтому приходилось им верить на слово.

Так за песнями, за шутками с пирожками, чаем и чем покрепче мы добрались до охотничьего хозяйства. Сестра как взрослая самостоятельно спустилась по ступенькам вездехода. Меня же передали из рук в руки и поставили на утоптанный снег исключительной белизны. В городе под тысячью ногами снеговые массы не только прессовались, но и, смешиваясь с песком, пылью и выхлопными газами, приобретали сперва грязновато-серый, а потом землянисто-коричневый оттенок. Но здесь снег удивлял своей пронзительной чистотой.

Таких моментов в жизни бывает не так много, когда острота восприятия становится необычайно высокой, а окружающая обстановка чувствуется какой-то своей внутренней сущностью. Часто эти мгновения запоминаются надолго, если не навсегда. И даже на смертном одре, в поражённом склерозом мозгу, забывшем события своей многотрудной жизни, они остаются. Не всегда это что-то знаменательное вроде «первый раз в первый класс», первые шаги или слова. Что вы помните из своего детства? Какие-то незначительные, с точки зрения взрослого человека, события в песочнице, когда кормили или лечили куклу, когда вас поставили в угол и долго оттуда не звали.

Моё первое воспоминание из детства относится к двухлетнему возрасту: мы с подружкой бежали в угловой на нашей улице дом, где были качели. Это казалось невероятным богатством, когда во дворе частного дома в личной, можно сказать, собственности находится такое сокровище. Следующее воспоминание: как меня на коляске спускают с крылечка многоэтажного дома, в котором наша семья жила следующие десять лет. Когда я выросла, поинтересовалась у мамы – как такое могло случиться, что пока мы снимали дом в частном секторе, то я ходила, даже бегала, а пол года спустя почему-то ездила на коляске? Оказывается, меня по причине поноса прямо из яслей отправили в инфекционку, там же заразили дизентерией, и я разучилась ходить. Кстати, больничные передряги начисто выветрилась из моей памяти и даже в пятилетнем возрасте об этом уже ничего не помнила. А вот события зимнего утра, когда мы подъехали к охотничьему хозяйству, до сих пор стоят перед моими глазами.

Морозный воздух, казалось, звенел своей хрустальностью. Заиндевелые березы едва колыхали пушистыми ветками. Низкое зимнее солнце освещало окружающий лес и охотничье хозяйство, представлявшее собой нечто вроде крохотной деревеньки в три – четыре двора, огороженную со всех сторон высоким забором, куда можно было проникнуть только через еще более высокие ворота с калиткой, через которые наш вездеход не стал проезжать, а, высадив всех любителей свежей лосятины, замер в ожидании скорой охоты.

Шумной толпой, навьюченной ружьями, рюкзаками и сумками мы ввалились в большую холодную избу, изнутри похожую скорее на барак, чем на деревенский дом. В огромной комнате помещалось около двадцати кроватей с матрасами и одеялами, но без подушек и постельного белья. Рядом с кроватями стоял протяжённый стол со скамейками. Чуть поодаль располагалась русская печь, с ещё одним, обыкновенного размера столом. Несмотря на внушительный вид печи, рождалось сомнение – удастся ли ей прогреть всё это помещение? Впрочем, никакие подобные вопросы не волновали мою детскую душу, кроме, разве что не до конца изжитых страхов относительно предстоящей ружейной стрельбы.

Кто-то из взрослых таскал воду и дрова, кто-то разжигал печь, заваривал чай. Я же, выложив пищу из наших рюкзаков на стол, больше болталась под ногами, а потому была выслана поискать развлечений на улицу. До сих пор удивляюсь, почему только наши родители взяли своих детей на охоту? В любом случае, в тот день, мне пришлось занимать саму себя. Правда, я видела сына лесника, как раз моего возраста, но с мальчишками я сроду не водилась, и поэтому, сделав вид, что его не замечаю, с важным видом, заложив руки за спину, стала обходить нашу избу.

Бревенчатый не обшитый досками и неокрашенный дом, снаружи не казался таким огромным. Со всех его сторон снег был кем-то расчищен, может к нашему приезду, а может по аккуратности хозяев. В общем, дом как дом, хотя и большой. Но когда его обходила второй раз, обнаружила одно замечательное свойство. Между задней стеной избы и внешним забором было несколько метров пустого пространства, и при этом ни одно окно на эту сторону не выходило. Проскользнув в дом, я убедилась, что по-прежнему всем нет до меня дела, а потому взять со стола один из нескольких ножей не оказалось проблемой.

Вернувшись к задней стене, я зачем-то решила потренироваться бросать ножик, чтобы он втыкался в деревянную стену. Немного мне приходилось смотреть вестернов, но кой-какой визуальный опыт, почерпнутый с телеэкрана, всё-таки был. А потому, не снимая варежки, я взяла нож за рукоятку и лихо бросила его, как забрасывали гранатами фашистов.

Нож очень нехудожественно плюхнулся в снег, не долетев до стены. Порадовавшись, что никто не видел моего позорища, я продолжила киношные трюки. Но нож или не долетал, или отскакивал, ударяясь в стенку рукояткой. Вот уж и варежки сняты, и я пробую кидать его снизу вверх, держась при этом за лезвие. Поначалу это не давало результата, но вдруг… ах! И нож торчал лезвием в бревне, продолжая вибрировать рукояткой, а кровь капнула на белый снег. Высасывая её из случайной раны, я победоносно огляделась. Два чувства смешались во мне: с одной стороны, хотелось, чтобы хоть кто-то стал свидетелем славной победы (конечно, лучше, если это будет сын лесника), а с другой – опасалась родительской взбучки, что взяла нож без спроса и, тем более что поранилась. В таком состоянии и нашла меня сестра.

– Тебя везде ищут, – сообщила она мне и, окликнув сына лесника, предложила ему попозировать на фоне сторожки. Ее фотоаппарат защелкал, вычленяя из окружающей действительности кадры, достойные будущей фотовыставки. В отличие от меня, сестра всегда предводительствовала мальчишескими ватагами и даже без закидонов с «холодным оружием», запросто находила о чём с ними можно поговорить.

Проскользнув в избу и незаметно положив нож на стол, я показалась маме на глаза, объяснив своё исчезновение игрой за домом. Мы ещё какое-то время собирали расползшихся по хозяйственным делам охотников и, наконец, приступили ни то к обеду, ни то к третьему завтраку.

– Да уж, это вам не Мишкинский Новый год! – констатировал дядя Слава изобилие, ломившее длинный стол. Все рассмеялись, в том числе дядя Валера с тётей Диной Мишкины. Я засмеялась тоже, так как была на упомянутом празднике и понимала чем вызвано общее веселье.

Обычно Новый год наша семья справляла дома, но в тот раз тридцать первого декабря родители сообщили, что мы идём к Мишкиным. Только для сестры было сделано исключение, так как она отправлялась праздновать не с нами, а к подружке.

Ходить по гостям я любила. Особенно мне нравился торт, неизменно появлявшийся в конце любого праздника.

– Как ты думаешь, – спросила папу мама, – нужно печь торт или Мишкины его купят?

– Конечно, купят, больно не убивайся на кухне.

– Сейчас только сделаю цыплёнка табака, свекольный салат и, наверное, холодец. Чашки три холодца хватит?

– Холодца вообще не нужно. Валера сказал, что жена его купила свиные ножки, значит, они сами приготовят холодец.

– Может, взять банку солёных помидор? – не унималась мама в извечной заботе всех накормить – У меня они не всегда получаются, но под водку любые хорошо пойдут.

– Нет, давай не будем рисковать. К тому же, наверняка огурцы и помидоры принесут Ерёмины. Лучше сделай пирожки с картошкой. Иришка их любит, а у Мишкиных стряпни я никогда не видел.

– Слишком много не наедайтесь, – ближе к ночи заметила мама, когда увидела, с какой скоростью исчезают пирожки с блюда, – в гостях будет скучно, если придёте слишком сытые. Подождите три часа, поедите вместе со всеми.

Пришлось умерить свои аппетиты и заняться праздничным гардеробом, ибо, что это за Новый год, если на одежде не блестит мишура?

И вот мы втроём нагруженные провизией, с достаточной степенью голода, входим к радушным Мишкиным.

– О-о-о! А-а-а! – понеслось на нас со всех сторон. – Какие вы молодцы! Как здорово! А это Ирочка? У-у-у, как выросла! Тонечка, пальто можно положить в соседнюю комнату.

Вскоре пришли дядя Слава с женой, Ерёмины и ещё кто-то.

Моё внимание сразу приковал электрический камин. Даже сейчас далеко не у каждой семьи он в доме есть, в советские же времена подобные вещи воспринимались даже не как экзотика, а как чудо – юдо какое-то.