Читаем На линии огня онлайн бесплатно

…Майский день был ясным и теплым. В молодом зеленом парке собрались жители старинного села Хмелов, привольно раскинувшегося вдоль тракта Ромны — Конотоп. Надев ордена и медали, пришли герои Великой Отечественной войны. Под бодрую и звонкую музыку явились и замерли в строю необычно серьезные и важные пионеры и комсомольцы местной средней школы. Нарядно одетые девушки принесли венки ярких полевых цветов. Издалека приехали знатные гости — седые ветераны гражданской войны. Прибыли представители из областного города Сумы и из столицы Украины — Киева.

Говорили вполголоса и нетерпеливо посматривали на высокий, еще закрытый белым покрывалом монумент.

На грузовых машинах подъехали из соседних сел колхозники, и наступила пора начинать митинг.

Прошуршав, медленно сползло на землю белое полотнище. Щедрое солнце высветило, озолотило человека, увековеченного в бронзе. Лицо волевое, мужественное и в то же время добродушное и веселое. На широкой груди — в два ряда ордена. И хотя все знали, кого изобразил скульптор, но невольно прочли про себя или вслух:

Герой гражданской войны

Иван Федорович Федько

1897–1939

Стоявшая впереди пожилая женщина, в простеньком белом платочке, Клавдия Степановна Федько, тронула плечо соседки, сказала восхищенно-радостно:

— Смотри — дядя Ваня! Как живой! Вернулся. Все-таки вернулся к нам. И навсегда…

— Оно и понятно. Здесь народился, здесь босиком бегал… Отсюда и в люди пошел…

…Иван Федько родился 24 июня (по старому стилю) 1897 года в семье потомственного запорожского казака Федора Ксенофонтовича, жившего в одной хате с братом Яковом и незамужними сестрами Мариной и Марфой. Нужда была постоянной и безысходной: пахотной земли мало, да и находились полоски в десяти — двенадцати верстах от села.

Федор Ксенофонтович славился в селе как человек грамотный, отзывчивый, добродушный. Земляки обращались к нему с просьбами написать «дельные бумаги» — прошения и жалобы волостному и уездному начальству. Разборчивый, красивый почерк выручил Федора Федько и в армии — новобранец довольно быстро избавился от тягостной строевой муштры, получив должность писаря в управлении казачьих войск в Петербурге. Через канцелярию управления проходили различные документы, и среди них попадались донесения командиров о подавлении «беспорядков на фабриках и заводах», об изъятии «крамольных» листовок и прокламаций.

Вечерами молодого писаря мучила тоска по родному дому, по семье. Письма приходили очень редко: жена неграмотна, да и сыновья Степа и Ваня еще не умеют писать. Федор Ксенофонтович обрадовался, когда наконец-то вышел срок службы, и, не задерживаясь, сразу же выехал в Хмелов. До своей хаты добрался поздно вечером. Маленькие оконца темные. Прислушался. В сенях кто-то тихонько всхлипывает. Толкнул дверь, и она открылась. Спросил:

— Кто тут?

И сразу же теплые, сильные руки обвили шею:

— Федя! Родной! Вернулся.

— Чего же ты здесь… на холоду?..

Жена закрыла лицо руками. За нее ответил маленький Ваня:

— Нас дядя Яков… выгнал.

Федор Ксенофонтович сердито дернул за ручку и убедился в том, что дверь заперта изнутри. Сердито постучал кулаком. Услышал злое:

— Убирайся вон, дармоедка! Ступай к своему отцу. Слышишь?

— Слышу, брат мой, слышу! — крикнул Федор Ксенофонтович.

Дверь распахнулась. Пропустив вперед жену и сына, казак вошел в отцовскую хату. Не раздеваясь, сел на лавку, посадил на колени сына, погладил жаркой, дрожащей ладонью озябшие, шершавые детские ноги.

Яков зажег каганец, покачал лохматой головой:

— Вот как нескладно вышло. Твой малый из терпения вывел. Злодеем назвал. Душегубом. Я кормлю их, пою…

— А кто же ты будешь, если жинку с мальчонкой на мороз выгнал. Босыми…

Мокрина Ивановна подошла к мужу, сняла фуражку, сказала ласково:

— Не надо так сердиться, Феденька. Все буде добре. И вы, Яков Ксенофонтович, не поминайте сегодня худое. Ведь праздник у нас…

— Цыц, Мокрина, помолчи! Видать, наплела мужу лишнее. Успела! А ты, Федор, не слушай бабу. Я все выложу, как было. Раздевайся и садись к столу. Сейчас я в шинок схожу, горилки куплю…

— И без горилки горько. Не тяни! Рассказывай…

Яков тяжело опустился на лавку и, нервно потирая темные от ссадин и мозолей руки, стал сбивчиво и сердито перечислять провинности Мокрины Ивановны и шаловливые проделки Степки и Ваньки.

Федор Ксенофонтович слушал молча, и его полнейшее равнодушие ко всему рассказанному так изумило и раздосадовало Якова, что он не выдержал и перешел на крик:

— Ты чего молчишь? Для кого я душу выворачиваю? Ванька хоть глазами зыркает и губы кривит. А ты, как онемел. Ни так и ни этак…

Федор Ксенофонтович поставил сына на пол, неожиданно спросил:

— Для чего ты запруду на ручье смастерил?

— Чтобы купаться можно было. И воду носить не надо для поливки. Она сама пришла в огород. И всех разом напоила…

— Да гони ты его спать! — вмешался Яков. — Тебе что, со мной, с хозяином, и поговорить не о чем?

— Потолкуем, когда в себя придешь. А сегодня прошу запомнить главное: не смей бить моих сыновей и оскорблять жену. Всю свою злость выкладывай мне. Будем жить без ругани и драк.

…Утром Мокрина Ивановна рассказала мужу о том, что в Хмелове и в окрестных селах много пароду «прибрала» какая-то черная оспа.

— А прививку врачи вам сделали? — озабоченно спросил Федор Ксенофонтович.

— Не приезжали…

Склонив голову к правому плечу и заложив руки за спину, Федор Ксенофонтович несколько раз пересек хату, сказал:

— Собери мне что-нибудь поесть в дорогу. Поеду в больницу.

— Что ты, Федя! Только приехал и уже уходишь?

— Надо! Я скоро вернусь!

…В сельской больнице местечка Смелое Федор Федько попросил врача:

— Сделайте мне, пожалуйста, прививку против оспы.

Внимательно следя за уверенными руками врача, робко заметил:

— А ведь этакую операцию, пожалуй, и я смогу устроить. Не могли бы вы дать мне инструмент и лекарство. Я в своем Хмелове сделаю прививки…

— А какое отношение вы имеете к медицине, молодой человек? В Хмелове, как нам известно, более пяти тысяч жителей.

— Я кое-что перенял на военной службе в Петербурге. Помогал в околотке, присматривался. Да и у вас подучусь немножко. Я так прикидываю: одному вам эту окаянную оспу не одолеть. Пока вы до нас доберетесь, все село вымрет…

— Рассуждаете весьма здраво и благородно.

А знаете ли вы, что оспа — болезнь инфекционная? Вы рискуете жизнью.

— Знаю. Помру один, а спасу, может, сотни…

— У вас есть семья?

— Жена и два сына.

— Весьма похвально. В моей многолетней практике это первый случай. С удовольствием расскажу и покажу все, что знаю об эпидемии оспы…

Вернувшись в Хмелов, Федор Федько сделал противооспенную прививку жене и сыновьям Степану и Ивану. Брат Яков вначале покуражился, но, услышав, что в соседнем селе за одну ночь скончались трое, попросил:

— Щипай, хуже не будет.

Надев белую сумку с красным крестом, пошел Федор Ксенофонтович к соседям. Некоторые отказывались, опасаясь, а вдруг рука разболится и кто тогда в поле работать будет. Федор Ксенофонтович, не раздражаясь и не повышая голоса, терпеливо убеждал земляков, показывал, как зажила ранка у маленького Вани. И люди понимали: так надо, так лучше будет. Закончив прививки в Хмелове, лекарь-доброволец пошел в соседнее село.

Черная оспа была побеждена. Земляки прозвали Федора Федько Щепием — от слова «щипать» при прививке.

Федор Ксенофонтович узнал о прозвище от старшего сынишки Степки, который пожаловался, что мальчишки его дразнят: «Щепия сын, Щепия сын».

Федор Ксенофонтович улыбнулся, сказал жене:

— Теперь у нас с тобой две фамилии. Выбирай' любую.

Мокрина Ивановна пригладила растрепанные волосы сына:

— И чего расхныкался, хлопчик? Федько на селе много, а Щепий-то на всех один. Гляди, мизинок и тот над тобой смеется.

Мизинок — Ваня. Он не спеша листает страницы толстой книги, привезенной отцом в солдатском сундучке, и пытливо рассматривает картинки. Есть смешные, есть и страшные. Мальчик еще многого не понимает, а отца спросить боится: очень он устает, уходит из хаты рано утром, а возвращается поздно вечером. Под картинками есть подписи, но прочесть их Ваня еще не может, хоть все буквы уже знает. Выучил за лето. Пас гусей. В саду богатого соседа учительница показывала восьмилетнему сыну хозяина крупные буквы, называла их и просила запомнить. Плетень был редким, и Ваня все хорошо видел и слышал. Обладая хорошей зрительной памятью, он запоминал буквы быстрее невнимательного и ленивого Гриши. Однажды ученик никак не мог назвать букву «к». И Ваня решил помочь: залез на плетень и выразительно зашептал:

— Это «к». Дурень, «к» это. Чуешь?

Гриша ничего не чуял…

Ваня подался вперед, налег на старый колышек, он хрустнул, и мальчик упал в сад.

Учительница строго спросила:

— Что тебе нужно, мальчик?

— Ничего. Я так, нечаянно прыгнул. Тоже маленько учусь, — густо краснея, ответил Ваня. — Вон там, за плетнем…

— А сколько тебе лет?

— Пятый год. Вы показывали Грицко букву «к».

— Верно! А вот эту знаешь?

— А это «л».

Учительница показала еще несколько букв, и Ваня безошибочно назвал их.

— Молодец! А как тебя зовут?

— Иван Федорович Федько.

— А я — Лидия Константиновна. Приходи, Ваня, ко мне. Я тебе и цифры покажу.

— Спасибо, Лидия Константиновна! — обрадовался Ваня, ловко перелез через плетень и побежал собирать гусей.

Нечаянную радость пригасил Грицко. Неслышно подошел и сильно ударил по лицу. Ваня упал. Крикнул:

— За что?

— Не лезь в чужой сад. Не выхваляйся…

Ваня вскочил, схватил хворостину:

— Уходи, дылда. Такую простую букву ^чне мог запомнить. Хлюпалка!

— Еще получишь, — пообещал Хлюпалка, пятясь к своему дому. — Рвань голопузая…

…Идут годы. Растет семья. И Ваня становится нянькой. Степа считается уже взрослым и работает в поле вместе с родителями. А Ваня остается дома и старательно забавляет капризного, болезненного Гришутку: терпеливо строит домики и крепости, лепит из глины и вырезает из корней деревьев веселые игрушки. Друзья-ровесники свистят у «федьковского кутка», зовут на бурливый ручей. Там хорошо: можно искупаться, половить жуков-плавунцов, в кустах полакомиться ягодами. Ваня молчит, как будто и не слышит сверстников. Мама каждое утро напоминает: «От хаты не отходи. Гришу одного не оставляй. Дите глупое». Ване скучно и обидно, хочется, чтобы поскорее прошло лето. После обмолота до самой весны мама будет дома.

…Все неожиданно и резко изменилось осенью 1904 года.

Федор Ксенофонтович пришел домой вечером хмурый, чем-то очень недовольный. Походил по хате, склонив голову к правому плечу и заложив руки за спину, и приказал сыновьям:

— Спать, хлопцы, спать!

Ваня быстро разделся и залез под теплое одеяло. А заснуть не мог. Ожидал, что скажет отец матери. В хате тихо, слышно, как сопит каганец, скупо освещая стол и скамью. Отец долго сидел молча, подперев ладонью скулу.

Мать не вытерпела, тревожно спросила:

— Ты что, Федя, занедужил?

— Здоров. Долго я думал и решил уехать в Бессарабию, в Бричаны. Там у меня живет дружок, вместе служили.

— Как это уехать? А хата? А земля?

— Свое, лишнее — продадим. А хата и земля останутся Якову. Я уже с ним говорил. Он обещал дать денег на дорогу.

Мать не могла поверить:

— Неужели ты сам такое худое дело придумал? Ведь мы здесь родились и выросли. Здесь все свое… Там все чужое…

— Ничего у нас своего, кроме нужды и горя, нет. Все лето работаем, а хлеба до весны не хватает. Обносились. Купить ничего не можем.

И тогда мать стала умолять отца остаться в Хмелове, среди близких и добрых людей.

Отец махнул рукой:

— Уедем! Хуже не будет. Не бывает хуже. Как только устроюсь на завод, вас всех заберу.

Мать горько заплакала, прикрывая рот дрожащей рукой.

От тонкого робкого огня лицо отца казалось таким же белым, как и стены хаты…

Ваня злился на отца: мать плачет, а он хоть бы слово сказал жалостное, чтобы успокоить, утешить ее. И смотреть на нее не хочет.

Отец встал, надел шапку, накинул на плечи пальто, оглянулся:

— Не надо, Ивановна. Хлопцев разбудишь, растревожишь. Мне тоже тяжко. А видишь — терплю. Пойду, кое с кем прощусь.

Толкнул дверь плечом и не спеша перешагнул через порог…

…Семья Федора Федько переехала в город Бельцы.

После долгих поисков свободного места Федору Ксенофонтовичу удалось устроиться на казенный водочный склад. На окраине городка снял в глинобитном домишке небольшую комнатушку. Мокрина Ивановна все вымыла, прибрала, побелила потолок и печку. Повесила чистые, своими руками вышитые занавески. Стало светло и уютно. Старших сыновей, пришедших из школы, встретила доброй улыбкой:

— Подивитесь — и у чужих людей жить можно. Свой угол.

Угол потеряли совершенно неожиданно.

Федор Ксенофонтович вернулся необычно рано — в полдень. Дрожащие пальцы долго не могли расстегнуть пуговицы. Снял пиджак и не повесил, а бросил на старый сосновый сундук. И заходил по комнатке, от окна к двери, заложив руки за спину и склонив голову.

Чуя большое горе, Мокрина Ивановна молча смотрела на мужа. Ваня не вытерпел, сложил учебники, подошел к отцу:

— Что с вами, папа? Кто-нибудь… обидел?

Отец поморщился, сел на самодельную табуретку, вытер пот на бледном лице, усмехнулся:

— Скажет тоже — обидел. Меня уволили с работы.

— Как это? За что?

— За правду. За горькую правду.

— Разве за это увольняют? Ведь вы говорили нам: «Самая горькая правда лучше самой сладкой лжи. Всегда держитесь правды, хлопцы».

— Ишь ты, запомнил. Молодец, Иван Федорович. Видишь ли, как все нескладно и неладно получилось. Захворал у нас один хороший рабочий. Примерно в моих летах. И семья такая же, как у меня. Сам восьмой. А управляющий взял и сократил его…

— Как это — сократил?

— Уволил, значит. Жинка его приходила, с грудным дитем, просила, плакала. Прогнали ее. Я подумал-подумал и решил: надо помочь, свой ведь человек. В получку обошел всех наших и попросил пожертвовать больному кто сколько может. Народ у нас добрый, кто пятак, а кто и гривенник положил в шапку. Клали и говорили, что управляющий — форменный душегуб, живым, можно сказать, хоронит… Ну и я тоже не удержался, высказал все, что думал. А среди нас нашлась подлая душонка — выложила управляющему весь разговор. Тот меня вызвал в контору и учинил допрос. Спрашивает: «Это вы изволили назвать меня душегубом, который в гроб живыми людей загоняет?» Ну что тут делать? Отказаться — будет выпытывать, кто же это сказал. Многие пострадают…

— И ты все взял на себя, — догадалась Мокрина Ивановна.

— Вот-вот. Взял все на себя. И тогда управляющий показал на дверь: «Ступай, хамская морда, и чтоб духу твоего не было…» И сразу же расчет выдали. Возьми гроши, Ивановна…