Читаем На легких ветрах онлайн бесплатно

…И вошли в загонки все три бригадных агрегата. Тракторы вели дядя Вася, Петруха и Жора. Механизаторы здесь — народ ко всему привычный. Рабочий день начали легко и сноровисто, будто не существовало вчерашней гульбы. Делу время — потехе час, особенно в посевную.

Первый день сева начался для них по-будничному знакомо. А вот Лешка, впервые став на сеялку, заволновался: сумеет ли он трудиться наравне с напарником по агрегату, казахом Тулигеном? Тому, наверное, и в голову не приходило, что парень, приехав на практику из профтехучилища, может всерьез забить голову такими пустяками — они обслуживали каждый по две сеялки в Жорином агрегате. Все «водяные рубашки», системы враз выскочили из Лешкиной ученой головы, предлагая взамен пугающе голое поле и одну лишь, казалось, сеялку на нем да неумелые Лешкины руки.

Песок на зубах и рябь в глазах от бесконечной борозды. Она укачивает до тошнотворного головокружения. Забиты уши тракторными шумами, и не во сне, а наяву черное солнце над головой. Черное — от пыли над сеялочными агрегатами.

Как хотелось Лешке спрыгнуть на развороте с сеялки, перемахнуть метры мягкой пахоты и развалиться на молодых весенних ковылях — лежать и ни о чем не думать! Но Жорин трактор если и останавливался, то лишь для того, чтобы заправить сеялки зерном, обработанным ядохимикатами. И, разравнивая в ящиках зерно, Лешка вдыхал не ковыльные запахи, а приторную, до спазм ядовитую пыльцу, которая щедро валила из загрузочного шнека автозаправщика. И вновь бесконечная борозда, и вновь пыль забивает уши, рот, а Жорин трактор заходит на новый и новый круг…

Да, оказывается, вместе с весенними томлениями, с волнующими желаниями и мечтами, с романтикой и героизмом существует и такая жизнь — серая от пыли, изнуряющая усталостью. Одним словом — трудовая. И нет здесь места маете по неизведанным странам. Он не был готов к такому дню и потому испугался. Казалось, день этот никогда не кончится. Казалось, что и не день это вовсе, а беспросветье, не имеющее начала и конца.

Просвет наступил неожиданно — обед. Дежурная машина — одно из новшеств бригадира — привезла повариху Настю с термосами, запах от которых был теперь милее всех других. Враз притихли на меже тракторы, улеглась пыль. После многочасовых шумов гнетуще давила тишина. После ненадежных, норовящих выскользнуть из-под ног сеялочных поликов непривычной была твердая земля под ногами. Неестественно звучали людские голоса в тишине. К ним привыкали заново. Люди не говорили, а кричали друг другу. Но вскоре пахучий и жаркий Настин кулеш всех успокоил, и лишь постукиванье ложек тревожило тишину.

Подрулил бригадир на мотоцикле. В коляске — запчасти. Первый день посевной что первый блин — не ровен час комом подавишься… Но серьезных поломок пока не произошло, так, пустяки, которые тут же устранялись. Бригадир светлел на глазах: улыбался, шутил, заигрывал с трактористами и сеяльщиками, и вот-вот, казалось, пойдет он отмахивать присяды иль прокукарекает, а то и соловьем зайдется от любой их неумной прихоти.

«Ну и ну…» — уныло отметил про себя Лешка такую перемену в бригадире. Он припомнил вчерашний день, когда в моросящем дожде, взъерошенный от беспомощной ярости, метался тот по бригаде:

— Какая сволочь выдала деньги дяде Васе? Был же наказ — не выдавать! Где другие трактористы? Где Петруха? Где Жора?

Выяснилось, что кассирша новенькая. Она не знала его приказа.

Вскоре, горланя боевую песнь, в бригаде показался Петруха. Один.

— Где дядя Вася? — рванул его за грудки бригадир. Затрещали швы спецовки, и посыпались пуговицы. Петруха отрезвел:

— На станции. Отдыхает в скверу… Я за транспортом…

— Там же милиция! — взревел бригадир. — Заберут!..

…Сейчас весь он от головы до могучих лопаток, выпяченных под рубашкой, казался таким нехитрым и ласковым отцом, что его безвозрастные «дети» не должны были оставаться равнодушными.

— Да ты остынь, бригадир, кулеша вон поешь, — обронил Петруха с ленцой, но по выражению его голоса и по самой «осевшей» уже в сон фигуре было видно, что поведение бригадира — и вчерашняя ярость его, и сегодняшнее благодушие — все это не ново для Петрухи да и для остальных, а давным-давно известно и привычно. Один только Лешка, неискушенный в этих тонкостях, таращил глаза на белый свет, и молодое его недоумение, уже изрядно разморенное усталостью, нет-нет да и взбрыкивало в нем: «И орет, и пританцовывает — и все только для плана. Вон как «лапшу на уши» мотает и Петрухе, и дяде Васе. «Отметим!», «Поедем!», «Поможем!» А вчера?.. Эх, План Планыч — вот ты кто, и больше никто. И практикант Алешка для тебя — нуль, пырей. Станешь ты из-за такого план срывать, как бы не так. А на сеялке потрястись не желаешь, Алексей Николаевич, да еще на подхвате, растуды твою ученую душу?»

Про ученую душу Лешка придумал специально — для пущей, взлелеянной на бригадира обиды, поскольку все неудачи и промахи он вмиг перечислил на его счет. И чтоб не дойти до беды, не высказать ему сейчас всего, что наболело (тогда ведь и характеристика прощай!), Лешка поплыл в сон… И сразу же в закрытых его глазах возник свет сегодняшнего дня, и голос бригадира спросил кого-то:

— Ну как наш хлебороб, справляется?

Лешка не считал себя хлеборобом, но сразу понял, что речь о нем, и сжался, ожидая ответа. Его не последовало, а бригадир сказал:

— Ты вот что, Жора, выбери все же время да посади его за фрикционы, пусть дерзает!

Снова не услышал Лешка ответа, и снова сказал бригадир:

— Ну, план — это, конечно, хорошо, но человек все-таки лучше… Да и справится он. Настырный…

Лешка открыл глаза. Над ним стоял бригадир. Глаза его смеялись.

— Ну как, справишься, практикант? А то, гляди, без компота оставим…

Эта инициатива вконец расположила Лешку к бригадиру, придала уверенности, а главное, ему подумалось, что поднялся теперь его авторитет в глазах других сеяльщиков.

Год назад окончил Лешка школу, и сразу родной городок показался ему тесным. Приобрел билет на поезд (долго ли!) и укатил за сотни километров от дома. В город! Там его, естественно, никто не ждал, город принял Лешку с прохладцей. Мельком и без интереса глянул сотнями равнодушных глаз на улицах. Пожелтевшее от дождей и времени объявление на старом, с облупившейся краской заборе определило дальнейшую Лешкину судьбу. Отныне он учится на тракториста-машиниста широкого профиля. Такое училище было и в родном городке, но тряский автобус увозил его уже все дальше и доставил наконец в глубинный район незнакомой области на целине. Романтика!

Долгую зиму он постигал премудрости сельскохозяйственной механизации, потом с не меньшим усердием «нарезал резьбу в носу», как сказали бы его сокурсники. Но сокурсников к тому времени не было — уехали на практику. И Лешка остался в одиночестве. Грустно? Ничуть. Лешка выиграл свободу.

Еще осенью он самостоятельно подыскал совхоз в районе. Правление согласилось заключить с ним денежный договор. Условия, как и везде, — по окончании учебы отработать там два года.

Лешкин расчет был прост: после училища заберут в армию, и все дела! А лишние деньги не помешают. Такому решению способствовало и само название совхоза — «Разгуляевский», где живут, конечно, люди с душой нараспашку, простые и бесхитростные. А несовместимость слов «Разгуляевский» и «дисциплина» вселяли надежду на свободу действий. Дисциплину Лешка не жаловал. Это слово, сухое и официальное, нагоняло на него уныние. Как резкий щелчок кнута в руках пастуха возвращает отбившуюся от стада корову, так и это слово заставляет быть бездумным исполнителем чужих желаний и прихотей. Дисциплина посягает на личность, отнимает самостоятельность решений. Так ему казалось.

Тогда же, осенью, Лешка съездил в «Разгуляевский». Его, правда, не встретили радостными улыбками, но договор заключили: кадры совхозу были нужны позарез. А напоминания о судебной ответственности и недовольное выражение на лице кассира, выдававшего деньги, он истолковал слякотной погодой. Серое небо, серые раскисшие дороги, серые облетевшие тополя и даже воздух, серый от водяной пыли, — все это, думалось Лешке, испортило настроение разгуляевцев.

С тех пор он не был у своих кредиторов. Деньги аккуратно перечислялись на училище, он аккуратно клал их в карман. Но ту же сумму начали вскоре получать все двадцать пять человек в группе. Они заключили договор с представителями другого совхоза, которые специально приезжали для этого в училище.

Вчера группа уехала на практику, а Лешку ждал «Разгуляевский» — одного. И ехать туда почему-то не хотелось.

«Эх, Лена, Лена… — горевал он по дороге в общежитие. — Целуется, наверное, теперь со Славкой».

И эта коварная догадка занимала его мысли полностью.

«Эх, Лена, Лена…» — горевал он, укладывая вещи в спортивную сумку с броской надписью «Аэрофлот». Тревога за Лену была искренней. Первая девчонка, с которой он поцеловался, вернее, которая его поцеловала. Лена, как она говорила, ради его же будущего решила научить Лешку этому мастерству. «Уроки» понравились и ученику и учительнице и затянулись, а к весне сделались необходимыми. Славка им завидовал…

— Эх, Лена, Лена…

Через несколько часов Лешка подходил к «Разгуляевскому». Земля подсыхала. Два-три дня — и начнется сев. В училище строго наказали требовать в правлении трактор, на сеялку и на другие, пусть даже привлекательные, подсобные работы не соглашаться. Ведь он молодой специалист. Правда, Лешка плохо представлял себя таковым, но на тракторе, естественно, хотелось покрасоваться.

«Трибуна. На ней парень, не высокий, не низкий — так себе. В лице тоже вроде ничего выдающегося — а герой! Это он, Лешка, лучший тракторист области! Ему что-нибудь вручают, вроде «Жигулей», гремит оркестр. Аплодисменты и цветы, цветы… А он скромно улыбается. Лена украдкой вытирает слезу, жалеет, что целовалась со Славкой, а Славка скрипит от зависти зубами…»

Кто знает, куда бы занесло Лешку в мечтах, но ноги уже ступали по улице Разгуляевского. Село как село. Таких много в последние годы появилось на целине. Похожие друг на дружку одно-двухквартирные домики, огороженный штакетником большой сквер в центре, где на высокий постамент вскарабкался старенький ДТ-54 и замер в горделивой осанке, чуть расслабив натруженные гусеницы, словно почетные пенсионеры руки. Фотографии этих пенсионеров можно увидеть в музее первоцелинников, что напротив. А невдалеке новый Дом культуры. Тут же и двухэтажное здание правления совхоза.

Первыми Лешку встретили скучающие от безделья поселковые собаки, словно брошками, увешанные прошлогодними репьями. Они проявили нездоровый интерес к сумке, в которой лежало триста граммов отдельной колбасы. Сумка висела на левом плече, и собаки бежали по левую сторону. Но стоило перекинуть сумку на правую, как и собаки, не замедлив, бросались направо. И можно было до потемок веселить себя, если б не зачехленное ружье, висевшее тоже на плече й мешавшее этой забаве.

Модная кепка удачно смотрелась на фоне Лешкиного свитера, на груди которого была изображена чья-то заросшая волосами неустановленная личность.

Окруженный вниманием собак, Лешка не без гордости дошел до правления совхоза.

Навстречу ему из правления вышла древняя старуха, и Лешка открыл рот. Надо сказать, его рот часто открывался от сильных впечатлений, но избавиться от этой привычки он не мог.

На старухе — немыслимый черный наряд, но не это поразило Лешку. Привязанные нитками за уши, сидели на носу очки, но и не это… Ноги ее стояли (именно стояли) в огромных валенках, настолько огромных, что и размера такого, наверное, нет.

Под зловещим ее взглядом Лешка вмиг захлопнул рот и отскочил. Старуха три раза перекрестилась и плюнула в сторону нечесаного отрока, живущего на Лешкином свитере.

— Сгинь, нечистая сила! — И, как в замедленной съемке, прошагала в валенках по молодой травке, брезгливая и негодующая…

«Ну и бабулька», — входя в правление, Лешка оглянулся на всякий случай. «Бабулька» вышагивала в отдалении, не оглядываясь.

Правление в начале весеннего сезона — корабль в штормовую погоду…

Беспрерывно звонят телефоны: угрожают, умоляют, льстят — и все ради одной цели: требуются люди, люди, люди, которых у начальников кадров, как правило, нет. Не было их и у «Разгуляевского». Кричала, стонала, захлебывалась возмущением селекторная связь…

Лешка кожей ощутил несоответствие своего наряда с обстановкой и, рискуя оказаться в нелепом положении, почувствовал себя беспомощно-жалким:

— Я… Я из профтехучилища, на практику…

— Вот кто из нас денежку-то доит! — зловеще изрек директор. — Специалист… Это ты себя, что ль, на доску Почета вывесил? — и кивнул на Лешкин свитер.

— Да что вы… Да я… Да мы… — лепетал Лешка, но директор его не слушал. Уходя, коротко бросил начальнику отдела кадров:

— В пятую бригаду…

В тесном коридоре правления Лешка изучил незнакомые графики и всевозможные сводки. Пятая бригада в них числилась на последнем месте. Он припомнил, что и «Разгуляевский» в подобных сводках «районки» числится обычно на этом же месте. Видел на этом месте и район в сводках областных газет.

«А что, если и область…»

Бригада располагалась в пятнадцати километрах от центральной усадьбы совхоза. Везучий — доедет на попутках, нет — пробежится пешочком. Полезно.

Лешка считал себя везучим, и в степи его действительно нагнали. Но не машина, а мотоцикл «Урал» с коляской. Водитель зло тормознул и, перекинув на губах замусоленную папиросу, кивнул на коляску.

«Напоминает чем-то Маяковского», — отметил про себя Лешка, и сиденье под ним прогнулось. Ноги оказались на уровне головы. Водитель поддал газу. Пересаживаться поздно. Лешка примостил на коленях ружье и затих. «Чего, однако, такие злые эти разгуляевцы?» — недоумевал он, поглядывая на своего «благодетеля». И, как бы в доказательство этого, водитель так газанул, что мотоцикл будто стеганули сзади кнутом. Стало холодно. Лешка натянул на глаза кепку. Мотоцикл прыгал на ухабах, метался из стороны в сторону, а водитель все увеличивал и увеличивал скорость.

Лешку то подбрасывало вверх, и тогда казалось, что коляска вот-вот выскочит из-под него, а сам он шлепнется с ружьем на дорогу, то швыряло влево на водителя, но тот намертво вцепился в руль и не замечал Лешки, забыл о нем.

При очередном «взлете» Лешка ненароком взглянул на спидометр и всерьез испугался. «На сто километров в час жмет по такой дороге? Он, верно, пьяный».

Но стрелка спидометра упорно ползла вверх, и, чтобы обратить на себя внимание, он начал кричать водителю чуть ли не в ухо все, что придет на ум:

— Вы в пятую?

Молчание.

— Я тоже!

Ветер.

— Вы похожи на Маяковского!

Не слышит.

— Вы любите Маяковского?

Молчание.

— Врангель прет, отходим мы! Врангелю удача!

Мотоцикл резко тормознул, и Лешка больно треснулся лбом о ветровое стекло.

— А ну слазь! — «Маяковский» содрал с Лешки модную кепку и швырнул по ветру. Та, описав полукруг, шлепнулась в подсыхающую лужу.

— Ты что дерешься! — возмутился Лешка, но из коляски выскочил.