Читаем На краю зимы онлайн бесплатно

Ехал грека

Моему сыну Денису было чуть более двух лет, и он категорически не выговаривал букву «Р».Семья считала это единственным и временным его недостатком. Но у малыша был дотошный двоюродный дядя, которому этот факт резал слух, и он вплотную занялся его искоренением. В помощь себе, как начинающему логепеду для работы с ребёнком дядюшкой была взята на вооружение известная поговорка «Ехал грека через реку, видит грека в реке рак, сунул грека руку в реку, рак за руку греку цап…» Печальна судьба грека, ищущего себе приключения на руку! У маленького Дениски каждый раз, когда он общался с дядькой, начинались мучения с противным греком, но мальчик рос покладистым и молча терпел его в своей жизни.

Наступил Новый год, и я решила повести сына в кукольный театр на утренник возле ёлки, и сказочное представление с участием кукол. Это был первый его выход в свет. Сын был наряжен в маленький мужской костюм, белую рубашечку и чёрную бабочку.

Морозным утром, по хрустящему снегу мы отправились на праздник. По дороге, подготавливая сына к событию, я рассказывала, что на утренник придут Дед Мороз и Снегурочка, что будет большая ёлка и много детей. И вот, наконец, мы прибыли в кукольный театр.

В фойе, где должно было происходить действо у ёлки, детей сразу отсекли от родителей. Взрослых, прикипевших к ладошкам своих чад, рассредоточили по углам, откуда они, обострив свой слух и зрение, созерцали своих детишек. Я волновалась, как там обходится без меня мой совсем маленький ребёнок, и всё ли у него получается. Волновалась я напрасно, все было замечательно – сын исправно приседал, хлопал в ладоши и кричал вместе со всеми «ёлочка, зажгись!»

После появления Деда Мороза наступил кульминационный момент. Дети, подготовившие стихи, выходили к ёлке и читали Деду Морозу выученные дома стихи о зимних прелестях и весёлом празднике. Наградой выступающим были аплодисменты зрителей, но, кроме лучей славы, чтецы получали от Деда Мороза игрушку, которую он извлекал из своего мешка.

Игрушек было много, они не повторялись. Выступающих тоже оказалось много, мамы дома добросовестно поработали с детьми, и я огорчилась, что не подготовила Дениса к выступлению. То, что этот новогодний праздник, проведённый вместе с ребёнком, был для меня первым, оправданием служить не могло, и я клеймила себя позором.

Тем временем, Дедов мешок стремительно худел на глазах, и было ясно, что игрушек там скоро не останется. Дениска о моём педагогическом просчёте знать, конечно, не мог, но чётко вычленил причинно-следственную связь в отношении подарков: читаешь стишок – получаешь подарок!

Волнуясь, малыш теребил свою бабочку, сжимал и разжимал от волнения ручки и вдруг, неожиданно для меня, принял самостоятельное решение и твёрдым шагом пошёл к Деду Морозу. Я застыла от удивления. Неужели попросит подарок? Наклонившись к ребёнку, Дед спросил, как же называется стихотворение, которое будет читать Денис, и услышал ответ: «Про греку!». На секунду Дед Мороз замирает в недоумении, решая, что ослышался. Таких стихов он не помнил. Может это будет стишок о том, как в далёкой Греции греки празднуют Новый год?

Но не тут-то было! У ребёнка оказался более чем странный репертуар. Мальчик начал читать скороговорку: «Ехал грека через реку…» Стихотворением это, даже с натяжкой назвать было нельзя, а тем более зимним. Конечно, можно отвлечься и пофантазировать, что бестолковый грека эксперимент с рукой проводил в зимнее время года, воспользовавшись полыньёй. Но не будем придираться к малышу, ведь то, что грека был явно «отмороженным» – это факт!

Остановить сына не представлялось возможным, ведь, закончив скороговорку, он набирал в лёгкие воздух и начинал её сначала. Ни одно выступление не вызвало столько восторгов у родителей и у Деда Мороза. Когда терпеливый дедушка в пятый раз услышал «Про греку»,то понял, что такое выступление дорогого стоит, и, достав из мешка игрушечную балалайку, вручил её чтецу. По этой балалайке, выглядывавшей потом из моей сумки, народ меня сразу вычислял как нерадивую мать маленького и забавного артиста, отчего я пребывала в крайнем смущении.

А подарок оказался символичным. Правда, тогда мы об этом знать не могли. А Дед Мороз, как сказочный волшебник, наверняка знал, что мальчик, читающий «про греку», помимо явных способностей чтеца, имеет ещё и музыкальный талант, и музыка для него станет любимым делом его жизни…

Краски

Пятое утро жизнь Клима в селе начиналась с крайнего внутреннего раздражения, переходящего в злобу. Его будили звуки. Какие-то железяки остервенело бились друг о друга, звенели в Климовом мозгу, гоня прочь остатки сладкого сна. Грохота было всего-то пару минут, потом он удалялся и исчезал до следующего утра. Однако минуты какофонии ранним утром казались бесконечными, их разрушительной силы было достаточно, чтобы прерванный сон уже не имел возможности вернуться в похмельную Климову голову. Для Клима – художника и творца, – сон значил больше, чем для любого другого человека. Бывало, что свои картины он дописывал ночной порой, а досыпал днём. Клим в юные годы подавал большие надежды, но, со временем, то, чем обладал, не сберёг, не развил, а распустил по ветру. Кисть его выдавала чисто коммерческий продукт – то, что быстро создаётся, недорого стоит и легко раскупается. Его работы были для непривередливых граждан. Осознание того, что этим творениям в Лувре не висеть, ввергало его в депрессию, а она, в свою очередь, брала его под белы руки и вливала в его неудовлетворённый организм алкоголь.

Клим любил осень. Она его вдохновляла. Подвявшее лето становилось самым приятным временем для работы, и в сентябре Клим на месяц выезжал в свою Болдинскую осень. В городе он оставлял холостяцкую квартиру, от которой сам уставал – неуютную, неприбранную, недомытую, с горой грязной посуды в раковинах, на столе и подоконниках. Она была наполнена запахом красок, вещами, никогда не знавшими своего места, кучами картона, разбросанными кистями и всем тем, что давно можно и нужно было выбросить.

Когда являлась Машка, любимая приходящая женщина, его логово обретало признаки места, где можно жить, а не только пьянствовать и писать не очень талантливые картины… Машка раскладывала вещи, отмывала засохшую закуску с щербатых тарелок, выносила пустые пивные бутылки и варила суп, осознавая полную бесперспективность происходящего. Любимая женщина была Климу удобна: пришла-ушла, терпелива, не давит, не терзает претензиями и надеждами. Клим дважды обманывался. Предыдущие варианты были предсказуемы до пошлости. Женщины тихо и вкрадчиво вносили себя в его жизнь, а, получив статус жён, хотели, чтобы Клим ночью не пил с друзьями в многочисленных художественных мастерских, разбирался со своими депрессиями как-то иначе, днём ходил на работу, в середине месяца приносил аванс, а в конце – получку. Обнаружив полное непонимание и несоответствие взглядов, Клим без сожаления разрушал свитое гнездо, считая, что лучше быть одиноким и не понятым, чем просто не понятым. Жестокая действительность убивала любовь. Художник должен быть свободен. От всего! Выезды на этюды в любое время года – это обязательное условие свободной жизни. Захотел – уехал. Куда? А куда захотел, туда и уехал! Одно время пристрастился писать старые поселковые станции. Получалось мило, с настроением грусти и ожидания. В этом сентябре внутренний голос заставил его выйти на станции Большие Липки. Понравилось название и поля вокруг. Снял комнату у Татьяны, женщины средних лет со следами былой красоты, которую сельский быт разрушает быстро и навсегда.

Как сегодня Климу хотелось доспать! Татьяна на цыпочках ходит, боится дверью скрипнуть, на котов шипит, а тут которое утро начинается с грохота. Звуки не были случайными. В них была закономерность, и даже некая злонамеренность. После вчерашнего болела голова, в ней лупили барабаны, и всё это сливалось с уличным кошмаром. Клим вскочил с кровати и босиком выбежал за ворота.

Мимо дома по колдобинам размытой дождями дороги, человек тащил за собой большую четырехколёсную телегу. Она доверху была наполнена ржавым металлическим старьём в союзе с прочим хламом. Содержимое телеги подпрыгивало и громыхало на каждой рытвине. На телеге сверху сидела тощая полосатая кошка. Она терпеливо переносила тяготы поездки. Клим подошёл к мужчине и, рванув его за плечо, остановил движение. Человек резко обернулся, испуганно вжав голову в плечи. В голубых глазах какая-либо мысль отсутствовала. Глупая улыбка странно кривила лицо.

«Идиот», – понял Клим, но общение продолжил.

– Ты чего каждое утро гремишь своими железяками? Тащишься под самыми окнами и будишь меня. Кто-то ещё спит в это время! Ты меня понимаешь? – усомнился Клим, глядя в остановившиеся глаза.

Возраста непонятного. На голове нелепая шапка, линялая рубашка, штаны, которые держались на худом теле благодаря проволоке.

– Ты понимаешь, что я говорю? – повысил Клим голос, раздражаясь ещё больше.

Человек вдруг пригнулся и закрыл голову руками, словно ожидая удара.

– Не надо – не надо – не надо, – скороговоркой начал он причитать, зажмурив глаза.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Не знаю, – произнёс дурачок, и глаза его наполнились слезами.

«Черт побери, к убогому пристаю», – остановил себя Клим.

– Тебя как звать?

– Шурка.

– Шурка, куда весь этот мусор везёшь?

– Туда, – Шурка неопределённо махнул рукой.

– У тебя, ремонт, что ли, дома? А-а-а, иди. В следующий раз, чтобы ехал другой дорогой. Здесь не ходи. Понял?

Шурка молчал. Он понимал, что на него за что-то сердятся, а это очень страшно. Страшно, когда сердятся. Мамин Толик тогда бил его, маленького, по голове всем, что попадало под руку. Он бил, было очень больно. Добрая мама плакала и закрывала его от ударов. За это Толик бил маму. Это очень страшно, когда сердятся… Воспоминания о маме расстроили Шурку, и он заплакал. Не вытирая лица, мужчина впрягся в телегу и продолжил путь.

На пороге дома стояла Татьяна и с осуждением смотрела на Клима.

–Ты чего от Шурки хотел?

–Этот ваш дурак гремит под окном каждое утро. Я думал, война началась. Велел ему помойку свою возить по другой дороге.

– Ему эта удобна, он живёт в начале улицы. Шурку грех обижать. Божий человек. Его никто не трогает, все жалеют.

– Я не против. Только достал он меня! Каждый день гремит, гад! Что он все время возит? Переезжает что ли куда?

– Один он живёт. Мать умерла три года назад. Перед самой кончиной велела ему какой-то мусор отвезти в овраг. У нас в овраге свалка. Он вернулся, а она уж мёртвая. От сердца. Царствие ей небесное… С тех пор Шурка каждый день возит всякий хлам за село. Выполняет материн наказ. Занят всё время. Когда возвращается, тоже телегой гремит. Мы все привыкшие. Иногда то же самое везёт, что утром тащил, иногда набирает там нового мусора. Вреда от него никакого.

– Как же он сам-то живёт? Без мозгов ведь совсем.

– Да устраивается как-то. И люди добрые подкармливают. У него картошка всегда посажена, лук, свёкла. Всё как при матери было. Ему немного надо. Знает как сажать, всегда помогал по хозяйству, за коровой, кабаном ходил.

– Он с рождения такой?

– Да нет. Это его сожитель материн зашиб. Маленького бил по голове, чтобы не плакал. Вот и суродовал. Шурка добрый. Если б все такими добрыми были, как он! Кабана держит, что от матери остался. Старый уже кабан, клыки отросли, страсть какие, сам тощий, чисто волк. Шурке давно говорили, чтоб продал животину, да крышу себе залатал за эти деньги. Не продаёт, говорит: «Маманин кабан», и всё. Вроде как в память о матери свинью бережёт или ждёт, что мать вернётся. Дурак, одним словом.

– Вот она, правда жизни. Только дураки у нас добрыми бывают. Разговаривать умеет? Я что-то не понял. Или совсем ничего не понимает? – спросил Клим.

– Говорит. Это ты его, верно, сильно напугал. Мы все привыкли. Ну, погремит маленько, так мы к тому времени уж все вставшие.

Климу было абсолютно всё равно, к чему тут привык народ. Жалко было испорченного утра, и болела голова.

Татьяна, трудолюбивая женщина, обладала тихим и кротким нравом. Очень старалась угодить. Каждый день пекла Климу пироги, то с рыбой, то с ягодой.

– Худой ты больно, – как бы оправдывалась за своё рвение Татьяна.

– Ты вот рисуешь хорошо, а я пеку хорошо. Каждый человек должен что-то хорошо делать. Правда?

Растроганный Клим предложил ей выбрать любую картину в подарок. Татьянин выбор удивил. На картине была дорога, уходящая в даль, а на переднем плане ярко розовел колючий чертополох.

– Почему эта понравилась? – спросил Клим.

– На меня цветок похож. Одинокий, колючий, красивый. Я знаешь, какой красавицей была? Правильная картина: и тоска в ней есть, и надежда.

– Ну, забирай тогда, – улыбнулся Клим.

Картине было определено место над старым комодом в центре «залы».

– Эх, было бы мне поменьше годков! – сокрушалась Татьяна. Не отпустила бы тебя никуда. Жил бы здесь, да меня любил. А то жизнь прожила, что твой чертополох, одна в миру.

– На что я тебе, Татьяна? Я себе-то не очень нужен. От меня женщинам один вред. Ты и сейчас хороша, – покривил душой Клим. Отчего одна?

– Всё не те попадались.

– Дети у тебя есть? – спросила Татьяна

– Не завёл.

– Дети не тараканы, чтобы заводиться. Не пей только. Я смотрю, любишь ты это дело.

–Так, на отдыхе иногда расслабляюсь, – слукавил Клим, дожёвывая пирожок. Вспомнил Машу. Она тоже была покладиста и терпелива, однако, печёным не баловала, заботилась о фигуре. Хороша Маша, но свобода дороже.

– Можно я у тебя приберу? – спросила Татьяна. Мусорно больно. Клим оглядел комнату, будто видел её впервые. Краски, кисти, холсты, обрывки газет, которыми вытирал кисти.

–Ты, Танюш, прости. Творческая обстановка. У меня всегда так.

– Я понимаю. Мне нравится, что в моем доме какая-то жизнь затеялась.

Клим собрал этюдник, взял с собой подготовленную Татьяной бутылку с молоком, пирожки и двинулся в поля. Он торопился. На качество порой не хватало времени. Недописанные работы он намеревался доводить в условиях городской мастерской. Здесь, в деревне он бросал кисть, когда садилось солнце. После чего расслаблялся приёмом спиртного и уходил в тяжёлый хмельной сон.

Сегодня был удачный день. Он сделал два подмалёвка: старую, уставшую яблоню, раскорячившуюся за околицей, и чёрные, полные семян подсолнухи. Клим был собой доволен. Услышал шаги. Обернулся. Перед ним стоял Шурка… Улыбаясь, от волнения потирал руки. У его ног верным псом села, обернув себя хвостом, серая кошка.