Читаем На Кежеке онлайн бесплатно
Директор одного из приангарских леспромхозов Андрей Федорович Встовский предложил мне слетать с ним на Кежек.
Я в недоумении посмотрел на Встовского: шутит ли он или говорит серьезно? Кежек… Я слышал о Кежеке. Это маленький ключ в глубине тайги, до которого по прямой от берега Ангары сто километров, а таежными тропами и все двести. Легко сказать: «слетать на Кежек»! На парашютах, что ли, выбрасываться над тайгой?
— Нет, право же, давайте слетаем, — заметив, с каким недоверием встретил я его предложение, стал настаивать Андрей Федорович. — Мне все равно на Кежек ехать надо, не был я нынче еще ни разу. У нас там на отгуле жеребята пасутся. Восхитительное местечко! Вам обязательно следует посмотреть на Кежек. Конечно, и вся наша ангарская тайга изрядная, но — Кежек… Это особенная тайга! Девственная тайга! Джунгли! Тигров, правда, нет, но зато всякого другого зверя больше, чем мошки над болотом. Мы там сумеем и поохотиться.
Последние слова Встовского меня поколебали. Действительно, там должна быть отличная охота. Разве и в самом деле поехать на Кежек?
— Все это хорошо, Андрей Федорович, — сказал я. — Но как нам позволит время? Ведь в среду вам нужно быть на совещании в тресте.
— А почему же не позволит время? Сегодня только суббота, а в понедельник мы уже вернемся.
— Да вы что, и вправду на самолете туда лететь собираетесь? — я все еще думал, что Андрей Федорович подтрунивает надо мной.
— Самым серьезным образом, — заверил он меня. — Если ехать на Кежек, так только на самолете. Это много дешевле, чем верхом на лошади. Учтите выигрыш времени: на самолете в один конец час, а на лошади — неделю. Ну, а вас увезем в порядке патрульного полета. Каждый день над тайгой самолет летает. Какая разница — взять ему на пятьдесят или там сто километров правее или левее.
— Но разве на Кежеке есть посадочная площадка?
— А! — небрежно махнул рукой Встовский. — Лесная авиация везде сядет. Для ПО-2 полянка всегда найдется, а нет — так и на березник прямо…
— А потом?
— А когда будет потом, тогда будем и разговаривать Давайте спросим Мишу…
Миша — пилот прикрепленного к леспромхозу самолета лесной авиации — явился тотчас, словно он ожидал приглашения Встовского тут же, за дверью. Пощипывая холеную белую бородку, красивую и тем не менее решительно не идущую к его совсем еще юношескому лицу, он выслушал Встовского и молча стал разглядывать свою карту.
— Н-да, — сказал он наконец, складывая карту и убирая ее в планшет, — за это, собственно, я и в лесную авиацию попал. Но, впрочем, сесть на Кежеке можно.
Андрей Федорович хитро ему подмигнул:
— А ты, Миша, расскажи, как проштрафился.
— Поозорничал маленько, — неохотно сказал Миша, — а впрочем, и озорства не было. Небольшое нарушение правил. Да что вам рассказывать — вы и так знаете.
Встовский повернулся ко мне.
— Посмотрите, у парня вся грудь в боевых орденах. Значит, не трус. Демобилизовался. Ну, ему сразу пассажирскую машину на линии Иркутск — Якутск. И вот летит он однажды с севера, а в Витиме ему заявляют: нет дальше погоды, не принимает Иркутск. Что за диво? Иркутск не принимает, а в Витиме небо — чистая бирюза, ни облачка. Ночевать? Не тут-то было. Полетел. Поскандалил с начальником порта и полетел. А в Иркутске сел сперва на аэродром, а потом — на гауптвахту. Так, Миша?
— Так, Андрей Федорович, — вздохнул Миша. — В Иркутск прилетел, а из гражданской авиации вылетел. Ничего, не жалуюсь. Все по справедливости. В лесной авиации даже спокойней: здесь аэродромов не требуется и погоду не у кого спрашивать.
— А как тебе после тяжелых самолетов нравится ПО-2?
— Что ж, ПО-2 хороший, удобный самолет, Андрей Федорович, — мирно ответил Миша, — можно сказать, карманный самолет. Куда человек пешком пройдет, туда и ПО-2 по воздуху пролетит. Где человек сядет, там и ПО-2 сядет. Он для меня теперь все равно что портсигар, скоро без него из дому выходить не буду.
— А ближе к делу. Ты летал над Кежеком?
— Летал.
— Есть площадка?
— Площадки нет, а сесть можно.
— Надежно?
— Да хоть навсегда, — засмеялся Миша и пошел к двери. — Готовить самолет?
— Валяй, — подтвердил Андрей Федорович.
Миша задержался на минуту у двери.
— Впрочем, — сказал он, — я на фронте когда к партизанам летал, так не только на ладошку, — он для убедительности вытянул ладонь, — а и на скворечные шесты садился. Как птичка: чилик-чик-чик!..
С таким пилотом предстояло лететь на Кежек!
Сборы были недолгими: обуться в сапоги да вместо пиджаков надеть стежонки. Стояли осенние дни, и, хотя погода держалась ведренная, солнце почти не грело.
Андрей Федорович отсоветовал брать ружья с собой.
— Найдем на Кежеке, — сказал он, — там с ружьями все. Родится ребенок — ему не соску, а ружье покупают. Без этого там нельзя.
ПО-2 самолет двухместный. Кроме пилота садится только один пассажир. Значит, Мише придется сделать два рейса. Туда и обратно каждый рейс — двести километров. С посадкой клади три часа. Сейчас начало пятого… Времени явно не хватало… Миша потеребил свою бородку, поводил пальцем по циферблату часов…
— Впрочем, хватит. В крайнем случае на Кежеке заночую.
— Правильно, — сказал Встовский, — утром рябчиков на праздничный обед хозяйке своей привезешь.
Он, грузный, огромного роста, шагнул на крыло самолета и, подобрав полы брезентового плаща, надетого им поверх стежонки, втиснулся в кабину.
— Привязываться будем? — спросил его Миша, влезая в свою кабину и давая знак другому Мише — летнабу — запускать мотор.
— Привязываться? — удивленно переспросил Встовский, едва дыша в узкой и тесной кабине. — Да меня отсюда клещами не вытянешь.
Он с трудом повернул ко мне широкое улыбающееся лицо, как всегда чисто выбритое — фронтовая привычка гвардии майора, — пошевелил густыми бровями и поднял вверх крупную ладонь:
— Ждите через два часика…
Миша-пилот командовал Мише-летнабу:
— К полету!
— Есть к полету!
— К запуску!
Миша-летнаб приподнялся на цыпочки, чтобы ухватиться рукой за конец лопасти винта. Натуживаясь, провернул его раз, другой.
— Внимание!
— Есть внимание.
— Контакт!
— Есть контакт.
Качнулся, как маятник, винт. Ударила от мотора синяя струя дыма. Миша-летнаб отскочил в сторону.
Андрей Федорович что-то мне крикнул, но шум винта заглушил его слова. Через минуту самолет оторвался от земли и, ложась в правый вираж, стал набирать высоту. Вот он втянулся в узкое ущелье среди гор, мелькнул еще несколько раз над вершинами тронутых первым инеем лиственниц и скрылся из виду.
— Силен, — заметил Миша-летнаб, поглядывая на ущелье, в котором скрылся самолет, и явно разумея Мишу-пилота, — с завязанными глазами пусти, все равно с курса не собьется.
Он навел порядок на взлетной площадке, вытер руки травой.
— Я, пожалуй, пойду домой, — сказал он. — Миша прилетит, так он мотор глушить не будет.
— Конечно, идите.
Миша ушел. Ждать два часа. Я тихонько поднялся на ближние горы. Сел. Передо мной раскинулась узкая полоса земли. Вдоль нее, насколько хватал взгляд, лепились плотно одна к другой деревенские постройки. Село, как двухцветный карандаш, резко разделялось на две части. Верхний конец его был дряхл и черен — там стояли постройки давних времен, нижний — блистал свежестью и желтизной. Это были владения леспромхоза, гидропорта. Здесь и райком, и райисполком, и клуб, и средняя школа, и новые склады, и магазины. Словно нарочно для сопоставления: вот вам сибирская глухомань, а вот вам Сибирь советская.
По мерцающей синими огнями Ангаре медленно двигался огромный, длиной никак не менее километра, плот. Я вспомнил, Андрей Федорович мне говорил, — это последний плот в текущую навигацию. Раненько, выходит, управились. Ни единый звук не долетал сюда с реки, но я представлял, как бьются и гремят в камнях тяжелые железные цепи, которые держат навытяжку этот гигантский плот. А на плоту всего полтора десятка людей… Хитер человек!
Я поднялся и углубился в лес. Трава здесь была вытоптана пасущимся скотом, и я обрадовался, когда близ кем-то заготовленной поленницы дров увидел несколько гроздьев переспелой и оттого чуть горьковатой костяники. Потом мое внимание привлек бурундук, деловито и торопливо вылущивавший стручки дикого горошка. Набив зернами щеки так, что голова у него стала толще чем туловище, он дернул полосатым хвостом, метнулся несколько раз по гнилой валежине взад и вперед и, заклохтав как наседка, помчался в чащу.
Два часа уже истекали, и скоро должен был явиться Миша на своем «карманном самолете». Я спустился вниз, прислушался, не летит ли самолет, и лег в шуршащую уже по-осеннему траву. Неожиданно и быстро мной овладела дрема, и я не заметил, как заснул. Проснулся я так же внезапно, чувствуя, как холодная дрожь стягивает мне лицо, и сначала даже не понял, что произошло. Только стряхнув оцепенение и взглянув на часы, я догадался: наступил вечер. Солнце опустилось за гору, на площадку легла глубокая тень… И еще: прошло три часа и десять минут, а Миша все еще не вернулся. Я поднялся с земли, не зная, что мне делать и что вообще следует делать. Бить тревогу? Искать самолет? Или еще ждать?
Терпенья у меня хватило не более как на пять минут. Я решительно зашагал к селу, полагая, что прежде всего мне надо найти Мишу-летнаба. Но едва я отошел от площадки на сотню-другую шагов, как явственно услышал далекий рокот самолета. Еще немного, и в блекнущем вечернем небе показался он сам. Наконец-то! Словно тяжесть свалилась с плеч у меня. Вернулся-таки! Ну ладно, утречком встанем пораньше…
Однако, опустившись на площадку и вырулив на стартовую линию, Миша не приглушил мотора, высунулся из кабины и замахал мне рукой:
— Скорее!..
Я хотел расспросить его, почему он так опоздал, уговорить остаться здесь до утра, но он молча показал пальцем на пустую пассажирскую кабину, заставил меня влезть в нее и, не дождавшись, когда я пристегнусь ремнями, дал полный газ и через мгновенье оторвался от земли. Не скрою, почувствовал себя я неважно. Ночной полет над глухой тайгой и посадка если не на «скворечный шест», то «на ладонь» в лучшем случае — незавидная перспектива.
Но когда самолет развернулся над Ангарой и пошел прямо от берега, втягиваясь в узкое и извилистое ущелье, я немного повеселел: солнце, оказывается, за горами еще не опустилось за черту горизонта.
Мы шли на высоте четырехсот метров. Кругозор был огромен, наверное не менее пятидесяти километров. И везде-везде безбрежная зеленая тайга. Ни озера, ни ручья, ни острой горы — никакого ориентира. Береговая цепь гор быстро осталась позади, и мы повисли над гладкой, как луг, лесной равниной. Однотонно гудел мотор, но настолько громко, что даже если кричать полным голосом, все равно было бы бесполезно. Я ни о чем не мог спросить пилота.
Солнце некоторое время еще держалось над землей — внизу уже лежала глубокая тень, и невозможно было различить отдельные деревья, — а потом исчезли и его последние лучи, и все сразу стало серым и непонятным. В полете мы были уже сорок минут, и, если верить расчетам, через пятнадцать—двадцать минут должен появиться Кежек. А насколько еще стемнеет за двадцать минут?
Миша спокойно сидел на своем месте, положив обе руки на штурвал, и, как мне казалось, даже весело насвистывал. Его дело. Он — всему голова…
Так прошло еще пятнадцать минут, и вдруг я увидел, как слева под крылом блеснули огни двух костров. Самолет тотчас лег в глубокий вираж. Он долго кружил над темным лесом, то опускаясь до бреющего полета, то снова взмывая ввысь. Огни то исчезали совсем, то появлялись справа, то слева, то перед самым носом самолета, и я не мог дождаться, когда же мы коснемся земли. Казалось, так до рассвета и будем кружиться над этими огнями. Но вот он зашел так, что оба костра поместились на одной оси и словно слились друг с другом. Миша выключил мотор, и самолет, пощелкивая еще работающим по инерции винтом, стал падать в темную яму. Теперь руки пилота были в непрерывном движении, и так же беспокойно вел себя самолет: вдруг клевал носом вниз или скользил на крыле, да так, что дух захватывало и думалось — наклонится еще на вершок и полетит кувырком…
Под самыми колесами пронеслось яркое пламя костра, красный отблеск упал на плоскости самолета, потом несколько резких толчков — и мы остановились, едва не воткнувшись носом в березник.
— Хорошо, засветло еще прилетели, — услышал я голос Встовского.
Кой черт засветло! Я даже не сразу смог различить, кто из троих подошедших к нам мужчин Встовский. Все были крупные, как на подбор — три богатыря!
Я выбрался из кабины, стал на мокрую от обильной росы землю, а Миша снова дал газа и погнал самолет в дальний угол лесной прогалины.
— Знакомьтесь, — сказал мне Встовскпй, указывая поочередно на своих спутников, — Михайла Медведев, знаменитый охотник, а это — Михаил Петрович, заведующий нашим подсобным хозяйством.
«Сплошные Михайлы!» — подумал я.
— …Они советуют уток и рябчиков отставить, а поохотиться на мишку…
Так я и знал!
— Медведей здесь, оказывается, нынче полным-полно. Двух жеребят днем даже задрали. У Михайлы собаки отличные. Чего мы будем за рябчиками гоняться? — закончил Встовский. — Взять так взять дичь.
— Оно, может, сразу на медведя и не натакаешься, — возразил ему Медведев, — но за сутки, думаю, обеспечу.
— Ну, так как, поехали? — спросил меня Встовский.
— Что, прямо сейчас? — изумился я.
— А конечно. Вас только и ждали. Вот и кони стоят оседланные. Заедем километров за пять, там заночуем. Какая нам разница, где спать: на перине или у костра?
— Ясно, — одобрил Медведев. — Самая охота на свету. А из дому никогда так не выедешь.
— Что ж, ехать так ехать, — согласился я. А мысленно добавил: «Как сказал попугай, когда кошка потащила его за хвост из клетки».
Я взобрался на низенького пузатого конька с так коротко подтянутыми стременами, что колени у меня поднялись чуть не до уровня подбородка. Кто-то сунул мне в руки двуствольное ружье и патронташ, объяснив при этом:
— Пульных справа десять патронов. Из левого ствола пулями не стреляйте, там сверловка на чок. — И еще посоветовали: — Осечку даст, опять курок отведите, со второго разу обязательно выстрелит…
Андрей Федорович прокричал в темноту:
— Миша, с нами не хочешь?
Тот издали ответил:
— Не-ет, я утром домой улечу…
Михаил Петрович, заведующий подсобным хозяйством, тоже канул куда-то во тьму, и мы трое двинулись в путь.
Медведев ехал впереди, за ним Встовский, я замыкал наш отряд. Три собаки, высокие, жилистые, остроухие, все время вертелись на тропе возле ног лошадей, не хотели лезть в густую росистую траву.
Сперва мы ехали кромкой березника, и огни костров, разложенных на поляне, где опустился наш самолет, словно раздвигали тайгу, а потом тропа круто свернула в густой черный ельник, и ничего, кроме впереди едущего всадника, не стало видно. Редко-редко тропа расширялась настолько, что над головой открывался кусок ночного неба, усеянного частыми осенними звездами, но это длилось обычно мгновенье — деревья опять смыкались вершинами, и колючие лапки елей больно хлестали по лицу. Слышно было, как хлюпает и чавкает вода под копытами лошадей.
