Читаем На двух ногах онлайн бесплатно

Annotation

М.: АРГО-РИСК, Книжное обозрение, 2009.

ISBN 5-86856-182-1

Книжный проект журнала «Воздух», вып.44.

88 с.

Четвёртая книга стихов

Мария ГАЛИНА

Гарарин

Гульбище бессмертных

Гагарин

Инопланетянин

Летающая тарелка

Ностальгия

Красная Шапочка

 Филемон и Бавкида

Переписка Бахтина с Турбиным

Чёрное море

1.

  2.

Что-то не то происходит на свете в зелёной карете...

два жирных голубя сидят...

БЕСТИАРИЙ

Жабы

Кенгуру

Кракен

Мышь

Запекая картошку в золе...

ВОКРУГ СВЕТА

Что-то мы никак не можем добраться до моря...

 Восток

Газели

1.

2.

3.

 Север

1. Сигурд

2. Как Греттир боролся с мертвецом

3. Приношение жены

Мореплаватель

Метаморфозы

Человечек

И ТОГДА

...и тогда

*

*

*

*

*

Фантастическая биография женщины

...так, она

Он её полюбил за наружную красоту...

ИЗВЛЕЧЕНИЕ КОРНЯ

Давид-марсианин

Тётя Лиза

Дядя Нюма и дядя Яша

Юлик и Гера

Иона

Арон и Моисей

Лилит

ЧЁРНАЯ ПРОСТЫНЯ

Ситников

Вызывание пиковой дамы

1

2

3

 4

В придорожном кустарнике кошка моет живот...

Юдифь

Кто рыщет в ночи по садам...

Баба Катя

Елена

Индиана Джонс

Штирлиц

1

2

Сказка

Крупнозернистый ток звёздного рукава

Этот человек мёртв...

1.

2.

3.

comments

1

Мария ГАЛИНА

НА ДВУХ НОГАХ

Гарарин

Гульбище бессмертных 

На это гульбище бессмертных

На эти тёмные аллеи

Под песню Аллы Пугачёвой

Про то, чтоб лето не кончалось,

Про я хочу увидеть небо

Пошли, покуда наливают.

Совсем не ведает о мире,

О том, что девки недотроги,

Паук, что свил гнездо в сортире,

В дощатой будке у дороги,

Он там сидит себе меж брёвен,

Печален и немногословен,

И видит небо в чёрной рамке

И в облаках сквозные ранки.

А мы, хотя и бестелесны

На этом гульбище небесном,

А всё ж пойдём туда, где праздник,

И пьяных хлопцев девки дразнят.

Туда, где топают ногами

Под дребезг дикого варгана,

И сок мясной шипит и плещет

На раскалённые мангалы,

Где, исцелившись от печали

Под песни Аллы Пугачёвой,

В рубахи белые одеты,

В крови изгвазданы заката,

Плечом к плечу на склоне лета

Стоят мои односельчане

На этом празднике бессмертных,

Под золотыми небесами,

Топча брильянтовую зелень

Под дребезг дикого варгана,

Под песни Аллы Пугачёвой.

И мы не пробовали манны,

И мы, покуда были живы, –

Мы больше пели, чем плясали,

И больше плакали, чем пели...

Гагарин  

 Репродуктор на столбе

Поёт песню о тебе,

О твоей несчастной, горькой, загубленной судьбе.

Бухгалтер средних лет

Покупает билет

Своей маленькой женщине, одетой в креп-жоржет.

Их посадят в пятый ряд,

Дверь за ними затворят,

И покажут в кинохронике привязной аэростат,

Академика наук,

Двух ткачих, цветущий луг,

Всё на свете исчезает, превращаясь в свет и звук,

Исчезают и они

В чёрной бархатной тени

В эти тёплые, последние, в эти солнечные дни.

Инопланетянин 

 Вечереет, горят на полях огни,

На охоту летит сова,

Человечек зелёный стоит в тени,

Светится бледная голова,

Он свалился с неба и жив едва,

Ничего не понятно, куда ни ткни.

Отчего был день, а потом потух,

Отчего кричит на дворе петух,

Что за баба в резиновых сапогах

Через двор шагает на двух ногах,

Кто сидит в тепле, кто не спит в дупле,

Что тут делается на земле.

Он в зелёных ручках несёт дары,

Он летел мимо самой чёрной дыры,

Он прошёл сквозь огонь и мрак,

На соседнем подворье жиреет хряк,

Чей-то тельник светится, будто флаг,

Дядя Петя упал в овраг.

Что-то там сокрыто в его ларце,

Бледный свет лежит на его лице,

Третий глаз под его челом,

Подступают сумерки, как вода,

И никем не узнанная звезда

Загорается над селом.

Летающая тарелка 

 Вот оно движется, толкая перед собой эхо,

То сжимаясь, то растягиваясь в процессе полёта,

Это не самолёт, это

Другое что-то.

Вот оно промелькнуло над городом и над домом,

Наливаясь багровым, точно в сумерках сигарета,

Середина лета смотрится на Садовой

В зеркало света.

Пропадает в облаке. Отдалённый гул достигает слуха,

И, безучастна к полёту небесной пули,

В тёплом халате у подъезда дремлет старуха

На венском стуле.

Ветер пытается сдвинуть с небесного склона

Облачную громаду.

День не кончается. Вьётся в тени балкона

Тень винограда.

Вот оно движется в облачном коридоре,

Недостижимое для радара,

Поворачивает на девяносто градусов, летит над морем,

Очевидно, к Босфору.

Рулевой на крейсере задирает голову в небо,

Смотрит, говорит непечатное слово,

Неподалёку рыбаки выбирают невод.

Шевелится в кошёлке серебряный шар улова,

Это рыболовецкий колхоз "Красные зори".

Он выполняет план по лову кефали.

День не кончается. Кто там пишет над морем

Алым на алом?

Ностальгия  

 От Китайской стены до Золотых ворот

золотистый плод, солнечный оборот,

и когда, прищурившись, смотришь на облака

или чуть повыше, можно увидеть, как

золотой Гагарин махнул крылом и исчез

в голубой глазури потрескавшихся небес.

Там кубышками хлопка по склонам ползут стада,

даже днём не гаснет рубиновая звезда

и, сухой улыбкой замкнув золотой оскал,

фотокору степенно позирует аксакал,

покуда в кольцо замыкают его аул

верблюжья колючка, праведник саксаул.

Бирюза Самарканда, бешеная Хива,

малярия её, халва её, пахлава.

На трибуне стоящий, подливает себе воды

пожилой звероящер, призывая крепить ряды.

Белый налив, красный диплом,

пионерский металлолом...

Дыня в два обхвата, мангал, тандыр,

чай зелёный хорош в жару,

транспарант с надписью "Миру – мир!"

хлопает на ветру.

Или вот: приполярный свет, зелёный лёд,

на китобазу опускается вертолёт,

и, стерев ладонью изморозь над губой,

фотокору, гордясь собой, позирует китобой,

и не слышит, как в водной толще печальный кит

"отпусти народ мой" впотьмах ему говорит,

в ледяной шуге, ворочая в горле ком,

указуя ввысь окровавленным плавником.

Или вот: молодой инженер в секретном КБ,

он ни грамма сегодня не пил, но слегка не в себе,

потому что мимо проходит на каблучках

практикантка Нина в круглых смешных очках.

А она, улыбаясь, рисует свои чертежи,

карандаш "кохинор" в детских пальцах её не дрожит,

а он смотрит ей в спину, на нежный затылок её,

целый хор эндорфинов в его кровотоке поёт.

Ах, любовь на работе, на кончике карандаша

до ошибки в расчёте графитовый стержень кроша,

нет на них фотокора, поскольку секретно КБ,

за бетонным забором предоставим их общей судьбе,

молодёжная проза, точнее сказать, палимпсест,

почтальонша с мороза заходит в тёплый подъезд.

Репродуктор мычит на стене, а в закатном окне

то ль звезда в огне, то ли всадник на белом коне.

Красная Шапочка  

 Кто это едет в троллейбусе в красной кепке?

У неё в кармане билет за четыре копейки,

У неё над не оформившимися бугорками

Пионерский галстук с рваными уголками.

Это Красная Шапочка едет в фартучке белом,

У неё рукава перепачканы школьным мелом,

У неё на щеке пятно от пастовой ручки,

На окраине бабушка ждёт не дождётся внучку.

За окном троллейбуса темень, и воздух тяжек,

Страшно ехать лесом дремучих пятиэтажек,

А в салоне уже битком, и какой-то дядя

Привалился к ней бедром, на неё не глядя.

Отвали, урод, она не такая дура,

У неё в портфеле Родная Литература,

У неё на шее болтается ключ от дома,

И она не станет разговаривать с незнакомым.

Но ей сходить на остановке у бакалеи,

И следом он проталкивается за нею,

Где вы, воины света, дровосеки в красных повязках,

Не иначе, как плохо кончится эта сказка.

Ах, зелёные ёлки, серые наши волки,

У неё в косичках пластиковая заколка,

И с небес взирает печально и отрешённо

Космонавт в скафандре из крашеного бетона.

 Филемон и Бавкида

 Они уходят туда, где путёвка в Ессентуки

С их именами уже заполнена от руки,

И портниха Зина, что два года, как умерла,

Там отрез крепдешина раскраивает у стола...

И на голубом экране Пахомова и Горшков

Чертят лёд остриями фигурных своих коньков.

На странице "Известий" расплывается бурый круг,

Чай дрожит в стакане, поезд идёт на юг,

Он повесил пиджак на вешалку у окна,

Курицу по-дорожному раскладывает она,

За окном, точно свиток, разворачивается страна,

Её огни, транспаранты, здравницы, города,

Ласточки на проводах, и всё это – навсегда,

А суставы вылечит минерализованная вода.

– Где мои очки? – Да вот они, на столе.

– Вымой руки, они у тебя в земле.

– Не закрывай двери, так будет легче дышать...

За окном светает. У вокзала кричит ишак,

В кроссворде по вертикали – академик, герой труда.

И Гагарин летит над миром в своём ядре,

Полупрозрачном, но видимом на заре.

Переписка Бахтина с Турбиным  

 Пишет В. Турбин Бахтину:

Гений ваш прославит страну!

Ваши карнавалы, пиры –

Лишь фрагмент великой игры;

С ними от древнейших веков

Разум убегает оков...

Пишет М. Бахтин Турбину:

Душно мне, никак не усну

Адова настала жара,

Леночке случилось вчера,

Хоть в глубинке люди скупы,

Раздобыть сельдей и крупы.

Пишет В. Турбин Бахтину:

Я на Пасху к вам загляну –

А пока до поздней звезды

Изучаю ваши труды

И, почтить желая ваш дар,

Высылаю ящик сигар.

Пишет М. Бахтин Турбину:

Местный врач мне лечит десну,

Я сменял селёдку на спирт,

Леночка ночами не спит,

Говорит – при полной Луне

Я кричу и брежу во сне...

Пишет В. Турбин Бахтину:

Модернистов нынче клянут,

Авангард ругают вдвойне,

Заодно досталось и мне.

Как бы не дошло до беды!

Всё ж читаю ваши труды.

Пишет М. Бахтин Турбину –

Я сегодня выл на Луну,

Я лежал, вылизывал шерсть,

Но встаю по-прежнему в шесть.

Если бы хватило еды,

Я б свершил земные труды.

Пишет В. Турбин Бахтину:

Друг мой, известите жену.

Я везу сигар и икры.

Вот ужо нам будут пиры!

Как вы правы: вечную ночь

Только смех и мог превозмочь!

Пишет М. Бахтин Турбину:

Мне по мерке рубят сосну,

Я не сплю, брожу дотемна,

Закисает в кадке бельё,

Женщина стоит у окна,

Я забыл, как звали её.

Багровеет в небе Луна,

Страшные пошли времена.

Полыхает в небе пожар,

Я уже не свой и ничей,

Наш, почти божественный, дар

Гложет нас во мраке ночей,

Кабы не звериная суть,

Всё же обошлись как-нибудь.

Страшные пошли времена –

Вот я и не сплю ни хрена.

Рушится планета во тьму...

Я порвал бы глотку тому,

Кто из наших досок судьбы

Подрядился ладить гробы.

Всё же приезжайте, мой друг, –

Белые подходят грибы.

Чёрное море 

1.

 Там в городском саду фейерверк оркестр

Липкая мгла карамельный дух леденцов

Подожги этот воздух спичкою и окрест

Вдоль горизонта вспыхнет огненное кольцо

Вон те деревца высадил зелентрест

В сорок восьмом а они вон какие гляди кацо.

Кацо глядит под полой у него обрез...

Чуть отойдёшь на два шага в сторону всё черно

Тротуар разворочен и перекрыт проезд

Чуть отойдёшь чёрный татарский мрак

Чёрный глухой забор глинобитный дом

Что там ещё разве что от собак

Кошек отличаешь и то с трудом

Это не страшно спи моя ра усни

Над ресторанчиком вспыхивают огни

Над головой рассыпается фейерверк

И кипарис качается недомерк

Откуда-то сверху всё это видит в свою трубу

Инопланетный учёный и думает там у них

Наверняка никто не жалуется на судьбу

Справа налево перелетают огни шутих

Ладно пора и нам передавай привет

Ляле и Зине

Музыка маньчжурские сопки амурские волны нет

Никого кто бы ушёл на своих двоих

  2.

Тьмутаракань, смоляная яма, не видно лиц,

Сезамовидных, лобных костей, глазниц,

Чуть отойдёшь – пилки цикад, птиц,

Шорох листвы, летучих мышей пунктир,

Чертополох, репейник, вечный степной сортир,

Только присядешь, в спину дышит слепой чабрец,

Вымазанный в дёгте или в говне,

Море фосфоресцирует, как мертвец,

Воет собака чешуйчатая на дне...

Там посредине чёрный квадрат, раскоп,

Там впереди глухая китай-стена,

Там на Луне, видимые в телескоп,

Наши с тобой начертаны имена,

На той Луне, что некий, сильный рукой,

Муж пересёк, но не обрёл покой.

Что-то не то происходит на свете в зелёной карете...

 Что-то не то происходит на свете в зелёной карете

Едет Татьяна в малиновом всё же берете

Парка культурного отдыха мимо и брега

Вдоль воробьиного рая и талого снега

Даль рукавами марая ах вдоль пограничного рая

Там над кочующей пропастью сердце её замирает

Грязные лужи слепые колёса вагонов

Грозные мужи в шинелях крестах и погонах

Будки бараки овраги дороги солдаты солдаты

Делай что хочешь а всё будешь ехать куда-то

Ах не рыдай же Татьяна послушай Татьяна не надо

Странствуя вдоль пограничного дикого сада

Где на холодном рассвете раскинувши тонкие руки

Шалая муза свои забывает науки

В дальнюю следуя волость закутавшись в дымную полость

Что-то не то происходит на свете подумаешь новость

два жирных голубя сидят...

два жирных голубя сидят

у лужи на краю

вокруг шумит большой вокзал

и первый снег метёт

из стенки радио поёт

о золотой москве

носильщик страшен и велик

выходит на перрон

он всем кричит: поберегись! –

и все его бегут

а ты в кальсонах и трусах

ботинках и носках

стоишь и держишь свой портфель

прижав его к груди

БЕСТИАРИЙ 

Жабы

 Погляди, какие рыбы ходят в водяном стекле

Погляди, какие жабы сидят слегка навеселе

У них недавно были жабры, а теперь корона на челе

Жабы рыбам говорят:

Мы когда-то были вами, о несбывшийся народ

Мы стояли, головами обернувшись на восход

В бездне вод

А теперь мы жабы, жабы, у нас корона на челе

И у нас отпали жабры и мы ходим по земле

В полумгле

Жаба смотрит и смеётся, взгляд её горит как жар

У неё под сердцем бьётся тёплый камень безоар

Кто найдёт волшебный камень, кто его положит в рот

Того пуля не берёт

Жаба, жаба, ты не смейся, говорят ей казаки:

А не то схвачу за пейсы да пущу тебе кишки,

Я тебя прихлопну, жаба, просто пальцами руки.

Жаба бедная смутилась, даже слёзы на глазах,

Отвечает – сделай милость, забирай себе, казак,

Видишь, вот он, полный чар,

Чудный камень безоар.

Кто его с горилкой выпьет, кто его положит в рот,

Тот, простреленный навылет, снова встанет и пойдёт,

И минуя все дозоры,

Так и будет он ходить,

Смертным полем, чёрным бором,

Через реки, через горы,

С чёрной раной на груди.

На столе пред казаками чарки горького вина,

Рыба с бледными руками поднимается со дна,

Вётлы машут рукавами, скачет жаба на метле,

Между месяцем и нами кто-то ходит по земле...

Кенгуру  

 Кенгуру протискивается в троллейбус,

Хватается лапой за

Поручень, другой достаёт билет,

Сумка её расстёгнута, плачут её глаза,

Голова у неё болит,

За окном проносится, вплавлен в лёд,

Электрический бледный болид,

И сыплется снег, и троллейбусный ус

В небесах тяжёлых завис,

В сумочке пудреница, сотовый, два ключа,

Томик Донцовой с обтрёпанным корешком.

Кенгуру вчера была у врача,

Потом тащилась домой пешком,

И врач головою седой качал

И что-то под нос ворчал...

Сумрак сворачивается в клубок,

Точно в воде белок.

Кенгуру закрывает глаза, лапкою трёт,

Белый режущий свет

Бьётся в её зрачке,

И видит стеклянный аэропорт,

Морской вокзал,

Белую пристань, пучки золотых лучей

На зелёной воде,

Пёстрые флаги на берегу...

Ей помогает спуститься по трапу добрый матрос,

Ей капитан на мостике честь отдаёт,

У неё на руках букет белоснежных роз,

Кенгурёнок в матроске глядит из сумки её...

Кракен 

Из Теннисона

 Вот кракен прячется в бездне вод,

он светится бледным светом – и ждёт,

когда океан вскипит

(а кто наверх его призовёт,

Тот выше царей сидит)

Тогда он, страшный, всплывёт со дна

и будет плясать в багряных волнах,

при свете багряных звезд

(торпедоносцы уходят на

норд-норд-вест)

Он есть последний в своём роду,

он ест беспомощную еду

и руки его белы

(и он увидит Полынь-Звезду

средь пламени и золы)

Он будет дрыхнуть в своём гробу,

покуда не изотрут резьбу

машины небесных сфер...

(вот, поднимает к губам трубу

гипсовый пионер)

Мышь  

 Мышь-подпольщица, вышивальщица, кладовщица, пряха,

Она знает слова "рубаха", "крупа", "старуха"

Разговаривает шёпотом, слышит вполуха,

Разбирается в окружающем мире не так уж плохо,

Впрочем, ей недоступна природа знака.

Мышь черепную свою коробку способна сплющить,

Чтобы протиснуться в каждую щёлку, дырку,