Читаем На безлюдье онлайн бесплатно

Xерст, мужчина за шестьдесят.

Спунер, мужчина за шестьдесят.

Фостер, мужчина за тридцать.

Бриггз, мужчина за сорок.

Просторная гостиная лондонского дома на северо-западной стороне. Добротная, но скудная мебель. Вольтеровское кресло, в которое садится Xерст. Книжная стенка, где различные керамические изделия, в том числе две большие пивные кружки, служат подставками. На окне тяжелые занавеси. Главный предмет обстановки — старинный сервант с мраморной столешницей, обнесенной медными перильцами, с открытыми полками, уставленными различными бутылками: крепкие напитки, аперитивы, пиво и т. д.

Лето. Ночь

Спунер стоит посреди комнаты. На нем заношенный костюм, темная выцветшая сорочка, мятый галстук в крапинку. Xерст у серванта наливает виски. Одет с иголочки: спортивная куртка, отлично скроенные брюки.

Xерст. Не разбавлять?

Спунер. Нет, не разбавлять, пожалуйста, ничем не разбавлять.

Херст подносит ему стакан.

Спасибо. Как это любезно с вашей стороны. Право, как любезно.

Херст наливает себе водки.

Херст. Будем.

Спунер. Ваше здоровье.

Пьют. Спунер прихлебывает. Херст выпивает водку залпом, снова наливает, отходит к своему креслу и садится. Спунер допивает стакан.

Херст. Наливайте сами, пожалуйста.

Спунер. Ужасно любезно с вашей стороны.

Подходит к серванту, наливает, оборачивается.

Доброго вам здоровья. (Пьет.)О чем бишь я говорил, когда мы подошли к вашим дверям?

Херст. А-а… да, припоминаю.

Спунер. Да! Я говорил о силе. Помните?

Xерст. О силе. Ну да.

Спунер. Да. Я, знаете, как раз собирался сказать, что есть такие люди, с виду сильные и мыслят насчет силы очень убедительно; мыслить-то мыслят, а фактически без толку. Что у них есть, так это сноровка, а не сила. Они выработали и соблюдают всего-навсего рассчитанную позу. В половине случаев это действует. Только эдакий умный и проницательный человек способен раскусить эту позу и разобраться, что ядрышко, по сути дела, трухлявое. Вот я такой человек.

Xерст. То есть не такой, а эдакий?

Спунер. Ну да, эдакий, человек умный и проницательный. Нет, не такой, боже упаси, вовсе нет. Ни в коем случае.

Пауза.

Ничего, если я лишний раз скажу, как это было с вашей стороны любезно, меня пригласить? Собственно, вы — сама любезность, может статься, даже приснолюбезность, в Англии и Хампстеде, ныне и во веки веков.

Оглядывает гостиную.

Какая изумительно приятная комната. Мне здесь так спокойно. Бестревожно. Только, пожалуйста, не волнуйтесь, я долго не пробуду. Я ни с кем долго никогда не бываю. Не хотят. И для меня это очень удачно складывается. Единственная моя, знаете, надежность, истинный мой уют и утешение в том, что я добиваюсь от всех людей безразличия на общем и постоянном уровне. Тем самым я могу быть уверен, что мыслю о себе правильно, что я определен как таковой. Если же кто вздумает проявить ко мне интерес или, не дай бог, проникнется чем-то вроде приязни ко мне, то я приду в состояние острейшего беспокойства. По счастью, такая опасность невелика.

Пауза.

Я говорю с вами столь сверхоткровенно лишь потому, что вы явно человек сдержанный, а это импонирует, что вы к тому же чужой мне человек, и потому еще, что вы — сама любезность.

Пауза.

И часто вы обретаетесь в Хампстедском парке?

Херст. Нечасто.

Спунер. Но во время ваших вылазок… положим, крайне редких… во время ваших редких вылазок… вы вряд ли ожидаете натолкнуться на подобных мне? Видимо, так?

Херст. Вряд ли.

Спунер. Я-то часто обретаюсь в Хампстедском парке и ничего не ожидаю. Слишком я стар, чтобы ожидать чего бы то ни было. Вы согласны?

Херст. Согласен.

Спунер. Поистине кругом ловушки и силки. Но все же я, само собой, немало наблюдаю, поглядываю меж ветвей. Один остряк изволил меня однажды обозвать «в промежность веточек подглядчик». По-моему, весьма неуклюже.

Херст. Малоудачно.

Спунер. Ах, как вы правы, боже мой.

Пауза.

Херст. Тоже мне остряк.

Спунер. Вы как нельзя более правы. Ведь у нас всего и осталось что родной язык. Можно ли его спасти — вот в чем, по-моему, вопрос.

Xерст. То есть от чего зависит его спасение?

Спунер. Примерно так.

Херст. Его спасение, должно быть, зависит от вас.

Спунер. Необычайно любезно с вашей стороны. И от вас, вероятно, тоже, хотя покамест не имею достаточных оснований это утверждать.

Xерст. В том смысле, что я больше помалкивал?

Спунер. Вы немногословны. Это большое облегчение. Представьте, что не я один, а оба мы тараторим наперебой, — каково? Попросту нестерпимо.

Пауза.

Кстати же насчет подглядывания, я тут чувствую, что обязан внести ясность. Секс я не подглядываю. Это дело навеки прошлое. Вы меня понимаете? Когда раздвинутые ветви являют передо мной, скажем так, сексуальные перипетии в прямом и переносном смысле, мне видны одни глазные белки, они наплывают и засасывают, и не отодвинуться, а если ты не можешь как следует отодвинуться от людей, если утратишь сторонний взгляд на вещи, то игра уже не стоит свеч, забудь о ней и помни только, что кругозор твой спасает отдаление, причем отдаление в лунном свете, и достаточное отдаление.

Херст. Чувствуется большой опыт за вашими плечами.

Спунер. И за душой не меньше. Да что опыт, сущие пустяки. У всякого он есть, всякий его по-своему распишет. Пусть его толкуют психологи, пусть размазывают сновидения. Хотите, я и сам вырисую вам любой опыт, на ваш вкус или на мой? Детские игры. Настоящее нас грубо обкрадывает. А я поэт. Мое место там, где я бессменный творец жизни.

Херст встает, подходит к серванту, наливает водку.

Что, я слишком далеко зашел?

Херст. Надеюсь, что вы зайдете много дальше.

Спунер. Правда? Но это не к тому, что я вас, не дай бог, заинтересовал собой?

Херст. Ничуть.

Спунер. Вот и слава богу. А то у меня прямо сердце упало.

Херст отводит занавесь, глядит в окно, роняет занавесь, остается на месте.

И тем не менее вы правы. Инстинкт вас не подвел. Я могу пойти и дальше, в том и в другом смысле. Могу наступать, могу закрепиться на позициях, произвести отвлекающий маневр, подтянуть кавалерию, отступить или же ринуться вперед напропалую, сознавая, что если радость преизобилует, то радости несть преград. Я имею в виду, как вы, наверно, уловили, что я свободный человек.

Херст наливает себе еще водки и выпивает ее. Он ставит стакан, осторожно подходит к креслу, садится.

Херст. Давненько в нашем доме не бывало свободного человека.

Спунер. В нашем?

Xерст. В моем.

Спунер. А кроме вас?

Херст. Что — кроме меня?

Спунер. Есть здесь еще люди? Еще кто-нибудь?

Херст. Какие люди?

Спунер. Там у вас на полке две кружки.

Херст. Вторая для вас.

Спунер. А первая?

Херст. Хотите первую? Может, хотите чего-нибудь закусить?

Спунер. Не рискну. Я уж лучше остановлюсь на виски.

Херст. Наливайте себе.

Спунер. Спасибо.

Подходит к серванту.

Херст. Мне тоже виски, будьте так добры.

Спунер. Да ради бога. А вы разве не водку пили?

Херст. Теперь почту за честь выпить с вами виски.

Спунер наливает.

Спунер. Вам ничем не разбавлять, не смягчить?

Херст. Нет, ничем не смягчать.

Спунер подносит Херсту его стакан.

Спунер. Самого доброго вам здоровья.

Херст. Вам того же.

Пьют.

Скажите-ка… а вы часто обретаетесь в питейном заведении Джека Соломинки?

Спунер. Я с детства тамошний завсегдатай.

Xерст. Ну и что, нынче он не хуже кабак, чем был в разбойничью пору, когда тамошние завсегдатаи были разбойники? К примеру, тот же Джек Соломинка/ Великий Джек Большая Соломинка. Как там, по-вашему, многое с тех пор изменилось?

Спунер. Там изменилась моя жизнь.

Херст. Господи боже! Да неужели?

Спунер. Мне припомнилась летняя ночь, когда мы выпивали с одним венгерским эмигрантом, приезжим из Парижа.

Херст. Выпивали из одной посудины?

Спунер. Отнюдь. Вы, я так полагаю, догадались, что это был выходец из венгерской аристократии?

Xерст. Я так полагаю, догадался.

Спунер. В тот летний вечер я при его посредстве впервые осознал, как спокойно можно жить среди гогочущих йэху. Он произвел на меня необычайно… успокоительное воздействие, и это без всякого старания, без всякого… желания воздействовать. Он был гораздо старше меня. Мои ожидания в те дни, а в те дни я, признаюсь, имел ожидания, никак не включали его в пределы допустимого. Я доплелся до Хампстедского парка, одержимый воспоминаниями более мерзостными, нежели обычно, и вдруг обнаружил, не слишком тому удивившись, что заказываю пиво у стойки упомянутого заведения. Получив оное и миновав сугубо отвратное скопище низкопоклонствующих грамотеев, я с кружкой в руке ненароком набрел на столик, где он являл свою плешь, загар и покой. О, как же он был плешив!

Пауза.

И кажется, когда добрая половина кружки безвозвратно исчезла в моих недрах, я высказался внезапно, внезапно высказался и услышал… отзвук, да, иначе не назовешь, отзвук, подобных которому…

Херст. Что он пил?

Спунер. Как?

Херст. Что он пил?

Спунер. Перно.

Пауза.

И приблизительно в этот миг я интуитивно убедился, что он наделен ясностью духа в такой степени, подобной которой я никогда не встречал.

Херст. Что он сказал?

Спунер изумленно взирает на него.

Спунер. Вы полагаете, будто я помню, что он сказал?

Херст. Нет, не полагаю.

Пауза.

Спунер. Что он там сказал… после стольких лет… это ни так, ни сяк не относится к делу. Что он сказал — неважно; а, по-видимому, то, как он сидел, — вот что осталось со мною на всю жизнь и, это уж я вполне уверен, сделало меня таким, каков я есть.

Пауза.

И вас я встретил нынче вечером в том же заведении, хоть и за другим столиком.

Пауза.

И как тогда я был им поражен, так теперь поражен вами. Но останусь ли я поражен вами до завтра, как остался поражен им доныне? Ведь пораженье поражению рознь.

Xерст. Не могу вам сказать.

Спунер. И никто не сможет.

Пауза.

У меня к вам еще один вопрос. Вы себе представляете, откуда я черпаю силу?

Херст. Силу? Нет, не представляю.

Спунер. Меня никогда не любили. Вот откуда я черпаю силу. А вас? Когда-нибудь? Любили?

Xерст. Да нет, вряд ли.

Спунер. Однажды я заглянул в лицо своей матери. Оно выражало не что иное, как безграничную злобу. Мне еще повезло, что хоть жив остался. Вы, конечно, полюбопытствуете, чем я заслужил такую материнскую ненависть.

Херст. Описались.

Спунер. Совершенно верно. И сколько лет, как вы думаете, мне было в то время?

Херст. Двадцать восемь.

Спунер. Совершенно верно. Впрочем, я вскоре покинул родительский кров.

Пауза.

Должен сказать, что моя мать по-прежнему остается неотразимой женщиной во многих отношениях. Пышней, чем у нее, не бывает.

Херст выжидательно смотрит на него.

Булочек с изюмом. Пышнее не бывает.

Херст. Вы не будете так любезны налить мне еще глоток виски?

Спунер. Разумеется.

Берет стакан, наливает в него виски, протягивает Херсту.

Пожалуй, настало время представиться. Меня зовут Спунер.

Херст. А-а.

Спунер. Я стойкий приверженец искусств, в особенности поэтического искусства, и наставник молодежи. Я держу открытый дом. Ко мне приходят юные поэты, читают мне свои стихи. Слушают мое мнение, пьют мой кофе, причем бесплатно. Допускаются женщины, некоторые из них поэтессы. Некоторые — нет. Мужчины тоже не все поэты. Большей частью нет. Но окна в сад распахнуты, жена моя разливает оранжад по фужерам, звенят кубики льда, летний вечер, то один, то другой юный голос разольется в балладе, юные тела простерты в сумеречном свете, жена моя скользит из тени в тень в своем длинном платье — какой в этом вред? То есть кто может нас в чем-либо упрекнуть? Какой укор можно обратить к тому, что является, au fond [1], стремленьем поддержать искусство, а с ним и добродетель?

Xерст. А с ним и добродетель. (Поднимает стакан)Всяческого вам здоровья.

Спунер впервые присаживается.

Спунер. Когда у нас был коттедж… когда у нас был свой коттедж… наши гости пили чай на лужайке.

Xерст. И у меня тоже.

Спунер. Тоже на лужайке?

Xерст. И у меня тоже.

Спунер. Тоже был коттедж?

Херст. Пили чай на лужайке.

Спунер. Куда они делись? Куда делись наши коттеджи? Куда девались наши лужайки?

Пауза.

Смелее. Откройтесь мне. Вы ведь уже приоткрылись. Вы, несомненно, упомянули о своем прошлом. К чему заминка? У нас есть нечто общее: наша память о сельских усладах. Оба мы англичане.

Пауза.

Xерст. В той деревенской церкви балки были увешаны гирляндами в честь юных покойниц-прихожанок, слывших девственницами.

Пауза.

Положим, гирлянд удостаивались не одни девушки, но и все те, кто, не вступая в брак, унес с собой в могилу незапятнанный цветок непорочной жизни.

Спунер. То есть почести эти воздавались не только юным прихожанкам, но и юным прихожанам?

Херст. Именно.