Читаем Мышкины слёзки онлайн бесплатно

Треугольная пластмассовая ёлка смотрится, как насмешка.

Сама по себе безобразная — карикатура на настоящую ёлку, пародия, в мерзко мигающих огоньках цвета «кровь из глаз» — посреди безобразной площади. С одной стороны — вход в подземку, с другой — громадный торговый центр, тоже мигает и сияет, как фальшивая ёлочная игрушка, от которой одна суета и никакой радости. Вдобавок над входом — громадный светящийся транспарант, а на том транспаранте — толстая крысиная морда, высовывающаяся из хвойного веночка в мишуре.

Символ года. Милая мышечка.

А народу-то не так чтоб очень много… Не рвутся покупать подарки. То ли погода слишком скверная, то ли крысиная мордень — неважная реклама? Интуитивно неприятна — даже тем, кто не в курсе.

Никуда от крыс не деться… и по сравнению с моими подопечными этот, на транспаранте, сущий милашка. Просто зверёк.

Рекламные листовки с мышечкой валяются на асфальте. Поднимаю ту, что почище, достаю маркер. Рисую пару значков на удачу. Резонанс — и я решаюсь. Достаю трубку, набираю:

— Дядь, я тут рядом. Я заскочу, а?

Голос у дядьки — как у доброго ведуна из мультика. Уютный.

— Зайди, голубчик. Я чайку согрею.

Ага. С коньяком.

Дядькин двор чуть-чуть припорошен снегом, как сахарной пудрой. Под снегом — подмёрзшая грязь; завтра снова раскиснет. Парадная приятная, тепло и светло, пахнет жареной картошкой… тут бы и остался. Но звоню в дверь.

Дядька всегда был гномиком. Даже мне-школьнику казался маленьким, а сейчас и совсем ссохся и сморщился. Смотрит снизу вверх, улыбается, глаза детские:

— Спасибо, что вспомнил, голубчик.

Квартира полна тиканья. Множество часов тикает вразнобой, каждое антикварное чудо живёт в своём времени; в прихожей маятник под дубовым корпусом ходит со стуком и еле слышным звоном, над ним с таким же эхом звона старой пружины кружится бронзовая балерина: цзинь-цзинь-цзинь… И пахнет Машкиным кексом. Корицы не пожалела. Не ошибёшься.

— Заходи, ты озяб… чайку…

Вхожу в его крохотную тикающую гостиную. Механический паж с облупившимся лаковым носиком протягивает на подносе чашку с чаем, блюдце с куском кекса. Терпеть не могу корицу, но там цукаты… съесть, что ли? Голодный, как собака.

По столу бежит уморительная заводная букашка — усики-пружинки. Я сбиваю её щелчком — и она падает на скатерть, дрыгая ножками. Усмехаюсь:

— Дядь, я уже вырос…

— Ты всегда был серьёзный мальчик, голубчик. Ты ведь по делу?

— Да. Машка давно ушла?

Дядька кивает. Жаль, что разминулись, но, может, и к лучшему.

— А ты можешь ей позвонить? В смысле, мужу её? Я с ними не того… не особо хорошо общаюсь.

Поднимает отсутствующие брови — просто кожу на лбу:

— Снова крысы?

Откусываю полкекса, говорю, жуя:

— Сам же понимаешь. Ещё год такой…

— Он вряд ли поедет, голубчик, — говорит дядя грустно. — Он очень занят.

— Вот же и не сомневался! — вырывается у меня. — Они такие белые, я такой чёрный… Что им — приключение, то мне — грязная работа. Но мне что делать? У меня никогда не получалось открывать пути, ты знаешь.

Дядя трёт лоб, переходящий в лысину — печальный гномик:

— А что ж, дела совсем плохи? Они уже кого-то убили?

— Ещё нет, — говорю я. — Но они обнаглели. Вчера обнесли кондитерскую фабрику… ты бы видел, как они порезвились. Они любят сладенькое… но дело даже не в убытках. В шоколадных и марципановых фигурках. Посреди склада — груда таких фигурок, у всех откушены головы. Это же намёк, если я хоть что-то понимаю в крысах. Они короновали новенького. У них снова Истинный Король, понимаешь? И сила. А значит, может быть всё, что угодно. Я, положим, тогда был ребёнком, но даже я помню, что на улице нельзя было оставить собачонку или младенца в коляске — вернувшись, найдёшь обглоданный скелетик…

Дядя вздыхает:

— А что муниципалитет? Крысолова приглашать не собираются?

— Не пойдёт на это, — говорю я, с трудом сдерживая раздражение. — Очевидно же. Это может стоить слишком дорого… Послушай, а ты-то? Машка когда-то говорила, что ты тоже знаешь выходы. Можешь предугадать, откуда полезет. Правда?

Дядькино лицо опечаливается уже чрезмерно, как в мультфильме:

— Пожалей ты старика, голубчик! Мне это и двадцать лет назад было нелегко, выходило, скорее, случайно… а сейчас — ну посмотри на меня, я ж в гробу одной ногой… откуда у меня силы, мальчик мой!.. Послушай, а может, ты хочешь кушать? Чего-нибудь посерьёзнее, чем кекс этот, а? Поужинаем вместе? Перекусишь, отдохнёшь, выпьешь стаканчик — я же представляю, какая у тебя работа. Завтра Новый год, а ты выходы ищешь вместо того, чтобы пойти куда-нибудь с девушкой… тебе надо расслабиться хоть немножко…

Желудок сводит голодным спазмом — но поддаваться нельзя. Он сейчас меня заболтает, старый бес, нальёт своего коньяку, я размякну, потом задремлю — и неизвестно, что вспомню на следующее утро. А я за помощью пришёл. Неужели не поможет?

— Дядюшка, — говорю я, — неужели тебе не жаль? Не страшно? Это ведь не шутка и не игра. Машкиному младшему два года, самый тот возраст. А если его крысейшество решит сводить счёты?

Дядька думает. Безволосые холмики кожи над глазами выглядят, как какие-то щенячьи бровки. Решается.

— Ты же ругаться на меня будешь, голубчик, — говорит он виновато. — Скажешь — старый дурак, жалостливый… и прав, конечно, будешь… но я понимаю: тебе надо для дела. Я ведь тоже… я думал: мало ли что. Как чувствовал, что тебе понадобится…

Я мотаю головой.

— Слушай, дядь, — говорю я, — я уже совсем ничего не понимаю.

— Старый я уже, — говорит дядька жалобно. — Старенький, всё один, по телевизору пустяки какие-то крутят… А он маленький такой был… голодный, замёрзший… больной весь… всё равно что котёнок бездомный.

У меня отваливается челюсть. Я приподнимаюсь со стула.

— Дядь, — говорю я, — ты что? Ты крысёнка подобрал? Живого крысёнка?! В помойке?!

— Ну, голубчик, — вздыхает дядька, — они же тоже жить хотят… по-своему… Он стал совсем ручной, знаешь. Умненький, ласковый… всё веселее…

И тут я осознаю, ЧТО именно услышал.

— И он вправду такой ручной, что покажет нору? Мне, человеку?

Дядька кивает.

— Они очень умные, крысы. Только ты не пугай его, голубчик. Не обижай. Ты с ним — лаской. И твою гвардию не надо, их и слово-то это пугает — дератизация…

— А ты ещё говорил про крысолова, — вдруг вспоминаю я.

— Так ясно же: никто никогда на это не пойдёт. Неизвестно, что крысолов попросит… миф, в сущности…

Вот же старый хитрец…

— Ладно, — говорю я. — Показывай.

— Только не обижай, голубчик, — повторяет дядька и тоненько посвистывает.

Я думал, что готов к чему угодно, но когда крыса появляется из-за портьеры между двумя громадными напольными часами, мне стоит большого труда не схватиться за кобуру. От зрелища меня передёргивает.

Всё-таки стальные причиндалы были у Машкиного мужа в юности.

Самое жуткое — что глаза совсем человеческие. Ясные. Верхняя часть лица — как у ребёнка, только уши — оттопыренные, очень подвижные. Тонкие уши, просвечивают. На голове не волосы — жёсткая буровато-серая шерсть, торчит проволокой. Под встопорщенной чёлкой — глаза, круглые и тёмные, впрямь умные, не злые. Но нос этот, раздвоенная губа… Крысёныш пытается улыбнуться — эти жёлтые зубы, четыре кошмарных резца, перекусывающие металлические кабели и крошащие бетон… дикое зрелище.

Тощее детское тельце, а башка крупная, в нос ушла. Одет в шортики, в вязаный новогодний свитерок с оленями. Из рукавов — крохотные цепкие ручки, розовенькие пальчики с коготками… почему-то выглядит очень неприятно. Болезненно как-то. На одной ноге башмачок с меховой опушкой, вместо второй — сложный протез, крысиная лапа медного цвета. И хвост, как хлыст, розовый, в белёсой щетине между чешуйками, длиной не меньше метра. Тошнотворный.

Тварь.

Подобрать на помойке, подыхающего, принести домой… Мы, значит, пытаемся с ними бороться, а дядька прикармливает… молодец!

Но сейчас гадёныш чистенький. Ухоженный такой… как домашняя зверушка.

— Здравствуйте, — говорит крысёнок.

Голос тоненький, писклявый. И взгляд кошмарно осмысленный.

Хуже всего в крысах — разумность. Даже чрезмерная какая-то, паранормальная. Мерзость.

— Ты ведь всё слышал, да? — спрашиваю я.

— Вы пистолет дядюшке оставьте, — говорит крысёнок. — Я вам нору покажу, даже провожу, но пистолет оставьте, с ним идти глупо.

— Без него идти глупо, — хмыкаю я.

Крысёнок смотрит мне в лицо. Прямой недобрый взгляд. Глаза ребёнка, а взгляд — древнего, опасного…

Дядька в маразм впал. Что притащил домой… кошмар.

— Убить Короля — даже не надейтесь, — говорит крысёнок. — С пистолетом вы до него не дойдёте. Вас просто съедят — и меня заодно.

— Не боишься? — спрашиваю я. — Со мной-то идти… Я — из службы дератизации как бы. И да, я надеюсь. Сестре удалось. И эти ходы ищу, чтобы крысоловки там поставить, ты в курсе?

— Я вижу, — говорит крысёнок. — Нашивки вижу, но и без них знаю. И боюсь. Но у меня свой интерес — и о вас я давно думал. И многие попадаются в ваши крысоловки?

Я молчу и злюсь. Гадёныш слишком хорошо осведомлён.

— А вскоре и вовсе перестанут, — говорит крысёнок. — Мы быстро учимся.

— Что ж ты предлагаешь? — хмыкаю я. — Повесить там плакат «Добро пожаловать»?

— Предлагаю беседу, — говорит крысёнок. — Это серьёзно?

Звучит глупо. Я кручу в кармане маркер, вытаскиваю. Мою интуицию категорически не назовёшь мощной, к тому же я никогда не ладил с артефактами. Зато с каббалой — прекрасно. Очень помогает.

Главное — уметь наблюдать и запоминать. А озарение, которое вызывают знаки, неплохо заменяет природное чутьё.

Ищу глазами бумажку — и дядька придвигает какую-то старую квитанцию. «Оплата за декабрь» — ладно, не помешает, рисую знаки доверия на полях. От души странным образом отлегает. Забавно.

Я смотрю на дядьку. Дядька смотрит на тварь с умилённой улыбочкой. Меня передёргивает.

— Зузу, — говорит дядька, — всё будет хорошо. Оденься тепло, голубчик, там дождик идёт.

Зузу! Зузу! Ядрёна кочерыжка!

Я молчу. Еле выговариваю:

— Спасибо, дядя.

— На здоровье, — говорит дядька и рвёт квитанцию поперёк знаков, профессионально. Подаёт крысёнышу курточку с капюшоном — и пёстрым шарфом в снежинках, как человеческому ребёнку, завязывает нижнюю часть лица. Прикрыл крысиный нос, раздвоенную губу — и смотреть уже не так нестерпимо. — Я с ним об этом говорил, голубчик. У него и впрямь свой интерес — и всё так хорошо сошлось…

Крысёнок стаскивает шарф с морды — и у меня снова падает челюсть: я вижу, как они с дядькой целуются взасос! Язык крысы!

Меня сейчас вырвет.

— Старый извра… — начинаю я, но дядька перебивает:

— Не бери в голову, голубчик, что ты! Просто они… крысы… для них слюна — очень важная вещь, значимая… Это как… не знаю… обещание, что ли. Я за последнее время много о них узнал, о крысах…

— Слишком много.

— Тебе поможет. Ты же пытаешься спасать Город, голубчик… может, найдутся способы. Знаешь ведь, что старые способы не годятся.

Вздыхаю. Он прав. Только тошно.

— Пойдёмте, — говорит крысёныш. Натягивает шарф на морду.

— Ладно-ладно-ладно. Спасибо, дядюшка, — говорю я. Пожалуй, уже взял себя в руки.

Дядька печально улыбается.

Я выхожу из его квартиры, из тиканья и запаха корицы, на лестницу, светлую и тёплую, а потом — в безнадёжный и беспросветный сумрак наступающей ночи.

Крысёныш идёт рядом. Цокает протезом по мокрому асфальту; если не присматриваться — пожалуй, сойдёт за ребёнка-калеку.

Если бы не хвост.

— Тебя зовут Зузу? — спрашиваю я. — Правда?

Крысёныш стаскивает шарф. Вдыхает — шевелятся розовые ноздри. Хорошо ещё, что вибриссы сравнительно короткие… но всё равно…

— Нет, — отвечает он. — Так меня зовёт антиквар. У меня нет имени на человеческом языке.

— А на каком есть? — спрашиваю я автоматически.

— На нашем, — крысёныш издаёт этот мерзкий звук, скрип-писк-свист — их звук, крысиный. Язык, подумать только… — Это моё имя.

— Оно что-то значит? — спрашиваю я.

Крысёныш не отвечает. Прислушивается.

— Откуда ты узнал про пистолет? — спрашиваю я. Давно хотел.

— По запаху, — говорит крысёныш, не оборачиваясь. — Он всё ещё при вас. Пока он при вас — не открою нору. Это погибель.

— Ну, видишь ли, — говорю я, стараясь не раздражаться, — деть мне его тут некуда.

— Дайте мне, — говорит крысёныш. Впервые смотрит мне в лицо.

— А если он будет у тебя, то уже и не погибель?

— Я спрячу, — говорит крысёныш.

Я останавливаюсь в густой тени, между стеной дома и зарослями голых чёрных кустов. Расстёгиваю куртку, вытаскиваю пистолет. Отцов. Тот самый, из которого Машка всадила в коронованную тварь золотую пулю. Там и сейчас золотая — первая в обойме, моя блажная надежда. Отдавать такое оружие крысе — чудовищно тяжело, но я понимаю, что в словах гадёныша есть резон.

Мучительно видеть своё оружие в цепких крысиных пальчиках.

Но дальше…

Крысёныш проводит свободной ладошкой по стене. Ладошка вдруг проваливается в бетон, как будто стена — это голограмма, иллюзия, а не кусок реальности. Крысёныш удовлетворённо фыркает и всовывает пистолет в стену, как в туман.

Я протягиваю руку — и натыкаюсь на холодный, непроницаемо твёрдый камень.

Крысёныш скрипуче хихикает.

— Я не смогу забрать, если буду возвращаться один, — говорю я.

— Отлично, — говорит гадёныш. — Значит, позаботитесь, чтобы мы ушли вместе.

Выглядит он, как детёныш, а ведёт себя, как взрослый. Как мой ровесник.

Тем временем ночь неумолимо валится на Город. Улица пуста и светла: люди ещё не спят, в окнах горит свет, фонари горят… но сумрак уже не вечерний, и выходить из дому уже никто не рискует.

Вдруг, практически без подготовки, из густой темноты небес, как из прохудившегося мешка, валит снег.

Это неожиданно. Мокрые разлапистые хлопья такие громадные, что по асфальту несутся их чёткие тени; ветер несёт их в лицо, хлещет ими, как мокрым тряпьём. Крысёныш встряхивается, как пёс — и снова встряхивается.

Мы проходим мимо ночной лавчонки — из тех, куда заходит всяческий сумеречный сброд. Крысёныш замедляет шаг:

— Фридрих, а угостите меня пивом?

Я аж запинаюсь:

— Да ты обнаглел.

— Я так люблю пиво… — говорит гадёныш мечтательно. — А антиквар считает, что я ещё мал. Напрасно. И открывать пути мне глоточек пива не помешает, честное слово… холодно, мокро…

— А моё имя откуда знаешь?

Крысёныш удивляется:

— А как иначе? Кто из людей пойдёт, кроме вас… вы злой и бесстрашный. И брат Марии. Как умер прежний Король — все помнят.

Стряхивает снег с капюшона, с чёлки, мотает носом, стряхивает с шарфа и курточки — но хлопья всё летят, крысёнок уже совсем мокрый. Зябко ёжится.

— Пойдёмте скорее, Фридрих. Очень хочется в тепло.

Так я и поверил, что в ваших норах тепло. Но мне тоже досаждает этот снег-издевательство, эта пародия на зимнюю сказку — наверняка очень красивая из окон, но очень мерзкая, когда идёшь по улице.

Когда идёшь по улице ночью. В обществе крысы. Жизнь наша…

— Далеко ещё? — спрашиваю я.

— С поверхности земли открыть тяжело, — говорит крысёнок. — Надо спуститься. В подвал вы ведь не полезете, да? Может, подземный переход поищем?