Читаем Мыс Раманон онлайн бесплатно
Стелла Ивановна сказала:
— Ребята, напишите сочинение. Расскажите, как вы провели лето, что видели, где жили.
Она села и раскрыла книжку, но читать раздумала. Вырвала из тетради листок и стала рисовать. Она всегда что-нибудь рисовала: чаек, деревья, горы…
Петька Трушин смотрел на ее черные, опущенные ресницы, розовые губы, щурился на маленькое солнце на ее золотых часах и думал. Думал, что очень красивая досталась пятиклассникам учительница, пожалуй, такая же, как у капитана с «Оскола» жена, только та в голубых брючках ходит и папиросу курит…
И звать Стелла Ивановна. Что такое Стелла? Наверно, очень красивое что-нибудь. Потом думал о сочинении и, когда учительница понемногу забылась, начал писать:
«Татарский пролив — старик, он из воды весь и с белой бородой. Мыс Раманон — тоже старик, только каменный и зеленые волосы (из травы) имеет. Третий — Маяк, белый, высокий и светит по ночам сильным прожекторным глазом. Старик Татарский пролив шумливый, как пьяный мужик, и кидается всегда на старика Раманона. Бьет его, наверно, кулаками и опутывает белой бородой. Старик Раманон ворчит, кряхтит и не сдается. Только в самом низу, где у него пещера, гремят и отрываются камни: это, наверно, его зубы. Дерутся эти два старика, что они делят — никто не знает. Не знает и старик Маяк. Он все смотрит по ночам одним глазом, старается распознать что-то, и никак не может, и мигает пароходам, чтобы знали, что здесь дерутся два старика, и не подходили близко. А бывает, тихие станут они. Старик Татарский пролив лижет разбитые щеки Раманона, вползает ему водой в пустой рот, булькает там, шуршит галькой, шепчет что-то, забавляет, наверно. Раманон дремлет, греет волосы свои зеленью (из травы) и про что-то думает. Тогда я прихожу на самый его лоб, смотрю вниз на водяного старика. Вижу бороду, зеленую, она шевелится, в ней плавают рыбки — старик позволяет. А как рассердится он — борода белеет, пенится и цепляется за камни. Лоб у Раманона теплый, другой старик смеется и ластится водой. Но я не верю. Не верит и Маяк. Белый, холодный (особенно внутри), он стоит один и не верит. Никто не верит. Отец мой, начальник маячный, хмурится и ожидает чего-то нехорошего; радист Петр старается побольше загореть, лежит около рубки; моторист хромой Иннокентьев — это мой дед — подкатывает бочки с горючим к моторному домику, проверяет разную свою снастъ, чтоб потом на холоду не бегать. И женщины все не верят — стирают, сушат, вытряхивают ковры. Мать меня кличет, гонит за водой. И правильно делает. Потому что скоро, на эту или другую ночь, старик Татарский пролив сначала зашумит, заворчит, а потом набросится на каменного Раманона, будто вспомнит какую-то злость. А Маяк про себя улыбается — он-то не верил — и смотрит на двух страшных стариков и, наверно, догадывается про что-то…»
Зазвенел звонок, резко, громко, так, что Петька Трушин вздрогнул и ткнул в тетрадь пером — получилась жирная точка. Петька глянул на Стеллу Ивановну — она медленно поднималась, не отрывая глаз от книжки и одергивая рукой кофточку. Маленькое солнце на золотых часах мигало, как луч крошечного золотого маяка. Вот сейчас она скажет: «Дежурный, собирайте тетради!» И Петька быстро дописал:
«Вот так я прожил лето».
После уроков арифметики и географии Петька Трушин пошел в столовую, пообедал на 54 копейки: щи, плов и компот, — потом, подумав, выпил еще стакан «Сахалинского освежающего». На улице постоял около киоска, где маленький крикливый старик торговал кедровыми семечками. Хотел купить стакан, но, увидев, как трясутся у старика руки и как он ловко смахивает «верх», рассердился и пошел домой.
Дом Петьки был у бабки Сидорченки. С первого класса Петька жил зимами в комнатке за печкой, и бабка брала с него «схожую» плату. А в этом году бабка подселила Глеба Самохина, шестиклассника, выбросила старый диван и поставила еще одну койку. Он парень ничего, только длинный очень, такой, что ноги его всегда выползают из-под одеяла, мерзнут, и Глеб кричит во сне: ему кажется, что он замерзает в Арктике. Он запоем читает приключенческие книги. И любит шляться по поселку и обзываться словечком «чувак». Сначала Петька ругался с ним, говорил на все: «Да пшел ты», — а теперь привык и решил жить вместе, пока Глеб не окончит десятилетку.
Глеб был дома, и бабка Сидорченко ругала его.
— Отдай, говорю, деньги! — кричала она, терзая толстыми руками цветастый фартук.
— Бабуся, да я же сказал, потом, — жалобно отвечал Глеб и так кривил свой рот, будто вот-вот заплачет.
— Отец послал тебе на квартплату, куда задевал? — краснела бабка Сидорченко. — Отдай, говорю, не то выставлю на мороз, стиляжка несчастный!
А какой Глеб стиляжка? Только штаны узкие, да и то купил на барахолке, а пиджак, наверно, довоенной моды, с плечами на вате, как у школьного завхоза в праздничный день. Надо было давно вытащить эту дурацкую вату.
Петька бросил ранец на койку, полез в карман и отсчитал бабке три рубля. Бабка Сидорченко ласково взяла деньги, погладила Петьку по голове, хотела чмокнуть мокрыми губами. Петька увернулся. Бабка вздохнула и сказала Глебу:
— Ты, Самохин, смотри у меня… Я строгая…
Бабка повернулась и пошла за дверь. Седые, скрученные в узел волосы, широкая спина, толстые ноги в суконных шлепанцах — все было очень строгое.
— Благодарю, — сказал Глеб, выставил вперед длинную худую ногу и пожал Петьке руку. — Знаешь, что говорил в такие моменты капитан Ван Тох из «Войны с саламандрами»? «Thanks[1], черт побери!» Я поиздержался, купил китайскую авторучку, 7.50 всего, зато вещь, перо золотое. На, подержи.
Но подержать не дал, повертел, поиграл блестящим наконечником перед глазами и сунул ручку в карман пиджака.
— Знаешь, пойдем-ка работнем, говорят, корюшка речку запрудила, у моста котел. Бери сачок. — Глеб продел лохматую голову сквозь толстый спортивный свитер. — Законно. После уроков два часа каждый учащийся должен вдыхать воздух.
Пошли. Петька нес сачок, а Глеб рассказывал, как капитан Ван Тох подружился с саламандрами и научил их нырять на дно моря за жемчужными раковинами. Саламандры смешно кричали: «Ван Тох! Ван Тох!» И бросались в капитана жемчужинами, как горохом. Интересно, конечно. Петька решил сам прочитать «Войну с саламандрами».
Море шумело холодно и неприютно; послушаешь — и морозцем прохватывает. Небо мутное и тоже холодное, из такого неба в любую минуту может посыпать снег. О снеге напоминают белые хрупкие забереги на речке, сухой ледок в тени домов. А позавчера Петька чуть не заплакал: так жалко стало лета. Всем классом они ходили на рыбокомбинат: был урок-экскурсия, там им показали холодильник. В холодильнике было теплее, чем на дворе, пахло свежей рыбой, теплым берегом…
Глеб и Петька спустились под мост. Здесь никого не было. Рыбаки взмахивали сачками ниже, у забора рыбокомбината. Оттуда несло дымком костра.
— Труш, — сказал Глеб, — давай сачок!
Он сунул сачок в глубокую яму, где кружилась, взбугривалась и щелкала пузырями вода, поводил проволочным ободом, будто нащупывая что-то на дне, и, как поварешку, выхватил сачок из воды.
В сетчатом мешке шелестела корюшка. Глеб вытряхнул ее на песок — сильно запахло свежими огурцами — и снова метнул сачок в яму. Корюшка стыла на песке, умирал ее цвет, умирал запах. Глеб черпал и черпал, потом заморился и отдал сачок Петьке. А когда и Петька стал утирать рукавом пот, решили кончать. Рыбу уложили в обледенелый, будто стеклянный сачок, Глеб перекинул его через плечо и, пригнувшись чуть не до земли, полез в гору.
На мосту отдохнули и пошли потихоньку.
— Вот корюшка, — говорил Глеб, размахивая рукой, — маленькая рыбешка, а вкус — что надо. Все ее едят: и мы с тобой, и твоя учительница, и капитаны дальнего плавания, и летчики… И космонавты будут есть, только дай. Вот, знаешь, поджарить бы на сливочном масле и Гагарину с Титовым сюрпризик! Небось, ничего такого и не нюхали. Как думаешь? То-то! Вот бы благодарили! А нам что благодарность? Нам бы в космос. Помогите, скажем…
У киоска закоченевший, скрюченный старик торговал семечками, он уже не кричал, только жалобно улыбался и заглядывал в глаза прохожим.
— Продадим ему половину, — сказал Глеб и крикнул: — Дед, купи рыбки, свеженькая, завтра продашь!
Старик дал полтора рубля, но отсыпал больше половины, может, вытряхнул бы все, но Глеб поймал его за руку и ласково посмотрел в глаза. Старик сразу потерял интерес к сачку и стал улыбаться прохожим.
Один рубль Глеб отдал Петьке, в счет долга, пятьдесят копеек оставил себе на обед. В сенях они, гремя, сняли сапоги, позвали бабку Сидорченко и отдали остаток рыбы. Бабка рыбу взяла, а Глебу все-таки погрозила:
— Смотри у меня, Самохин! Я строгая.
Весь вечер бабка жарила корюшку. Петька и Глеб делали уроки. Было тихо, тепло, как дома. И бабка не кричала: «Тушите энергию, не то по рублевке накину!»
Перед уроком русского языка всем раздали тетради. Не было Петькиной, и не получила свою тетрадь Зиночка, беленькая худенькая девочка по прозвищу «Льдинка». Она очень волновалась, испуганно мигала своими большими белыми глазами и царапала ноготками крышку парты. Петька думал, что его тетрадь просто забыли.
Пришла Стелла Ивановна, принесла книгу и две тетради. Книгу и одну тетрадь бросила на стол, вторую раскрыла и близко поднесла к глазам: она была немножко близорукой. Сразу и сердито стала читать:
— «Татарский пролив — старик, он из воды весь и с белой бородой. Мыс Раманон — тоже старик, только каменный и зеленые волосы (из травы) имеет. Третий — Маяк, белый, высокий и светит по ночам сильным прожекторным глазом. Старик Татарский пролив шумливый, как пьяный мужик, и кидается всегда на старика Раманона…»
Стелла Ивановна замолкла, строго оглядела класс и тихо спросила:
— Что это за старики? Камни — старики, волны — старики. Может быть, ты сам, Трушин, старик?
— Старик! — взвизгнул от радости кто-то на задней парте, и Петька вздрогнул от догадки: прозовут «Стариком»!
— «Старик, Старик!» — захихикали девчонки.
— Кто назовет одушевленные и неодушевленные предметы? — спросила Стелла Ивановна.
Поднялось много рук, а девочки на разные голоса тихо выговаривали: «Я… я… и я…»
— Видишь, Трушин, все знают.
Стелла Ивановна взяла тетрадь Зиночки-Льдинки, полистала и начала читать:
— «Летом я жила у бабушки. У бабушки есть огород. На огороде растут лук, морковка, огурцы и капуста. Я поливала грядки, помогала бабушке. Лук, морковка, огурцы и капуста выросли хорошие. Мы с бабушкой солили капусту. Потом ходили за грибами. В лесу пели птицы…»
Дальше Зиночка рассказала, как они с бабушкой мариновали грибы, варили брусничное варенье и связали к зиме Зиночке варежки и носки. Свое сочинение она кончила предложением: «Я поправилась на 1 кг».
Петьке понравилось сочинение. И всем понравилось — такое чистое, без ошибок, такое нежное, как сама Зиночка. Петькин сосед, Василий Степин, молчаливый и всегда какой-то немножко заспанный, не вытерпел и сказал:
— Вот это да! Учись, Старик.
Петьке передали тетрадь, и пока она шла от парты к парте, все заглядывали в нее. Петька посмотрел на двойку, большую, жирную, по ней несколько раз прошелся карандаш. Петька подумал: «Такую двойку ставят, наверно, когда очень радуются или сердятся».
Стелла Ивановна сказала:
— Ребята, а теперь попробуем написать о родителях: кто они, где работают, как вы им помогаете дома. Лучшие сочинения мы вывесим в классной стенной газете.
Стелла Ивановна села, раскрыла книгу, взяла карандаш. Петька так долго смотрел на нее, что она почувствовала себя неловко, подняла голову и, хотя Петька уже опустил глаза, уверенно проговорила:
— Пиши, Трушин.
Петька перелистнул страницу, чтобы не видеть двойки, погладил рукой белую прохладную бумагу, подумал о Зиночкином сочинении и начал так:
