Читаем Мы были первыми онлайн бесплатно

Где и когда родился — не знаю, родителей не помню. Помню себя оборванным, грязным и голодным. Голод — это такая штука, когда есть до смерти охота. И, чтобы не умереть, я воровал, а когда попадался, торговцы били так, что кости трещали.

В последний раз красномордый лавочник, у которого я стащил с прилавка кусок жирной колбасы, наверное, укокошил бы меня, да ладно милиционер скоро подоспел. Обоих нас, да еще человек пять свидетелей, поволок в милицию.

На красномордого составили протокол и пригрозили передать дело в суд, а меня, потолковав между собой, решили отвести на «сборный пункт». Я не знал, что это такое «сборный пункт». Оказалось: большой деревянный дом за высоким дощатым забором, куда собирали всяких нищих сирот, поводырей слепых да беспризорных ребят от восьми до десяти лет, Когда я вошел в калитку, то сразу увидел во дворе на лужайке ватагу ребят. Сперва они мне показались все на одно лицо: острижены наголо, одеты одинаково — в коротенькие штанишки и рубашки-голошейки.

— Хочешь поехать с детской коммуной в село? — спросила меня ласковая тетенька, наверное, здешняя начальница.

Мне надоела собачья жизнь, и я ответил:

— Хочу.

С меня тут же стащили лохмотья, остригли наголо, помыли и тоже нарядили в коротенькие штаны и рубашку с рукавами только до локтей.

Нас набралось ровно пятьдесят огольцов. Одни парнишки. Ростом я оказался самый большой, а сколько мне годов — никто не знал.

Потом всю нашу коммуну погрузили в здоровенный товарный вагон и покатили по железной дороге не знай куда.

На другой день высадили на какой-то станции-замухрышке. Там нас встретил высокий худощавый дяденька с большим кривым носом, которым он то и дело шмыгал, будто у него сильный насморк. Но глаза у дяденьки были добрые, и сам он хороший.

— Ребята, я буду вашим воспитателем. Зовут меня Петр Петрович, а это вот Анна Ивановна, наша стряпуха, прачка. Сейчас мы с вами пойдем в столовую, подкрепимся на дорогу, а потом на крестьянских подводах поедем в село, в бывшую барскую усадьбу. Там мы будем жить, учиться, работать, строить новую жизнь! Понятно?

— Поня-а-атно-о-о!!! — загорланили мы в ответ, что было мочи.

Петр Петрович весело шмыгнул носом и повел нас в столовую.

Ох, и далеко же забилась эта барская усадьба! Целый день мы ехали до нее. А вокруг степь, холмы да курганы. И только кое-где попадались лесочки.

— Вон и наша Глушица завиднелась, — сказал бородатый мужик, когда мы въехали на хребтину продолговатой горы.

С макушки невысокой горы видно было вдали большое село с густыми ветлами вокруг.

Бывшая барская усадьба находилась за селом, на высоком берегу.

Вокруг усадьбы и вдоль крутого берега реки рос большущий парк с фруктовым садом.

От барского имения остались теперь одни рожки да ножки. В революцию мужики все хозяйство растащили, а дом сожгли. Сохранились только парк, хозяйственные пристройки да длинный каменный барак, в котором у барина летом жили сезонные рабочие с поденщиками. В нем остались и кухня, и нары, на которых спали рабочие. Котел с кухни, нары, окна и двери мужики тоже бы давно сперли, но в бараке все время жил сторож-садовник дед Потап со своей старухой. Он караулил сад, парк, и барак с теплыми барскими конюшнями уберег. Вот теперь нам все это и пригодилось.

— В этой половине барака вы будете жить, а в другой половине мы оборудуем класс, поставим парты, стол, повесим доску. Сложим голландку и в классе, и у вас. Мы с Анной Ивановной станем жить в комнате рядом с каморкой деда Потапа, — объяснял нам Петр Петрович, — а в конюшне соорудим мастерскую, в которой вы начнете обучаться ремеслу.

И зажили мы на славу! Утром по звонку деда Потапа вскакивали со своих нар и вперегонки бежали на речку умываться, купаться. Потом пили сладкий чай с хлебом, потом бежали в парк играть.

В полдень по звонку собирались на обед, и Анна Ивановна кормила нас похлебкой или щами. После обеда дед Потап вел нас в сад и учил там «уму-разуму». Как надо ухаживать за фруктовыми деревьями, за крыжовником, смородиной и всякой всячиной.

Немножко мы работали, опять купались, а вечером ели кашу. После ужина дед Потап «на сон грядущий» рассказывал нам какую-нибудь интересную историю.

Одно плохо: озорников в коммуне много было. Разные попрошайки да поводыри — те послушные и смирные, как ягнятишки. Зато наш брат, воришка-беспризорник, — прямо сорвиголовы! То на деревья вскарабкаются на такую вышину, что бедняга Анна Ивановна начинает за сердце хвататься, а бабушка Агафья крестится да молитвы шепчет «за спасение души сиротки несчастного». То купаться без спросу убегут на широкий омут, и тогда Петр Петрович с расстройства даже носом шмыгать забывает.

Тузят друг дружку часто: сцепятся, как петухи, — никак не разнимешь. Особенно Славка щербатый отличается: меньше всех, а самый что ни на есть атаман!

Петр Петрович назначил меня старшим всей коммуны, потому что я взрослей всех. Ребята меня боятся. Воспитатель их только уговаривает да стыдит, а я могу и по шее надавать — с меня взятки гладки.

Петр Петрович часто отлучался то в село, то в волость. А один раз целую неделю проездил в уездный город. Назад вернулся хмурый и еще чаще стал шмыгать носом.

Я тогда не знал, почему он хмурится, а потом узнал: оказывается, осень уже на пороге, а у нас к ней ничего не готово.

Лето кончилось как-то сразу. Еще вчера была теплынь, и мы купались, а на другой день так «загнуло», что мы все время сидели в бараке. Куда же пойдешь в одних трусишках, если на дворе дождь с холоднющим ветром?

— Прощай, лето красное, — вздохнул дед Потап, — осень своего хмурого гонца прислала.

Холодно было на второй и на третий день. И мы приуныли. Тут к нам и приехал строгий уездный начальник в кожанке, с черными усами и в кожаной фуражке.

Он осмотрел все, сердито покрутил усы и пошел с Петром Петровичем к нему в комнату. Дверь осталась неплотно закрытой, и я из коридора услыхал их разговор.

— Завел в заблуждение нас тот балабон-инспектор. «Там все готово, заходи и живи!», а на деле — одни ободранные стены. «На вырученные от продажи фруктов деньги можно приобрести все необходимое для детской коммуны», — сердито дразнил черноусый балабона-испектора. А фруктов-то нет. Старик говорит: весной цвет морозом хватило.

— Может, все-таки как-нибудь вывернемся? — тихо спросил Петр Петрович и жалобно шмыгнул носом.

— Как же ты «вывернешься»?

— Мастерскую пока не будем открывать.

— И без мастерской «не вывернешься», дорогой мой, — строго сказал черноусый начальник. — Надо четыре печки сложить, двадцать рам сделать и застеклить, нужны парты, двери, столы, классные доски. Нужна баня, иначе детишки завшивеют! А ведь сегодня уже десятое сентября, в школах начались занятия. Детей надо учить. И потом не все же время им в летнем «оперении» быть. Пора потеплее одевать, а одевать-то не во что. В губисполкоме обещали прислать одежду, и до сих пор нет.

— Жалко ребят, — вздохнул Петр Петрович.

— А мне, думаешь, не жалко?! — пуще прежнего рассердился начальник, — у меня у самого сердце кровью обливается, но иного выхода нет: детей надо на зиму распределить по крестьянским семьям. Разумеется, лучше, чтобы они попали в бездетные семьи и боже упаси — к кулакам. Они их батрачить заставят. Только к середнякам. Бедняки и батраки сами едва концы с концами сводят. Прокормить лишний рот да еще снарядить ребенка в школу они не в состоянии.

Сельсовет будет рекомендовать вам тех крестьян, которым можно передать ребят на временное жительство. Я сам поговорю с председателем. Если мало будет желающих, апеллируйте к их совести! Но я думаю, что все обойдется хорошо. Не такие уж черствые и бездушные русские мужики, чтобы не помочь попавшим в беду детишкам. Это — нам горький урок! А ты нос не вешай. В губернии еще много беспризорных ребят. И детскую коммуну мы здесь обязательно откроем, но сначала все приготовим для нее. Работу начнем с ранней весны. Я сам теперь буду контролировать.

Все ребята очень обрадовались, когда узнали, что нас раздадут крестьянам. Прямо как с ума все посходили: кричали ура, кувыркались по нарам, ходили по полу на руках.

Ведь у крестьян можно и на лошади научиться ездить, и с кошкой поиграть, и собаку заиметь, и в поле летом ездить, и чего-чего только нельзя делать.

И вот начали приходить к нам в барак мужики. Сперва зайдут к Петру Петровичу, поговорят с ним, потом выберут из нас, кто приглянется, и уведут. Самых маленьких сперва расхватали.

Из других сел и деревень приезжали на лошадях. Брали какие уж остались.

Недели через две в бараке оказались только я да Андрюшка.

— Никто не возьмет нас с тобой, — вздохнул он.

— Почему не возьмут?

— Я — рябой, а ты — раскосый, — говорит Андрюшка.

— Сам-то ты раскосый, — обиделся я.

— Нет, я — рябой, а раскосый — ты, — упрямо твердит свое Андрюшка. — Да еще лоб у тебя больно большой. Только котят бить об него!

Тут дверь отворилась, в барак ввалился бородатый чернявый мужик с мешком в руках и неожиданно весело заговорил:

— Здорово, молодцы! Чего не веселы, чего носы повесили? Или стужи испугались? До стужи сто лет — то ли будет, то ли нет.

Он сел к нам на нары, положил мешок на пол и повернулся к Андрею.

— Как звать-то тебя, пострел?

— Да ведь не возьмешь ты меня.

— Почему так?

— Рябой я, — вздохнул Андрюшка.

Мужик весело хехекнул.

— Рябой — значит дорогой! Ведь каждая рябинка стоит полтинку. А у тебя их вон сколько! Славно заживем мы с тобой. А имечко свое скажи мне все-таки.

— Андрюшкой его зовут, — говорю ему.

— Значит, Андрей? Тогда, парень, держи нос бодрей и не падай духом, а падай брюхом! Погляди-ка, милый, что я тебе привез-то.

Мужик полез в мешок и достал из него сапоги.

— Ну-ка, Андрюшок, померь их, враз ли будут? Сам наголавливал.

У Андрюшки глаза загорелись. Он спрыгнул с нар и торопливо начал обуваться.

— Не торопись, сынок. Поспешишь — людей насмешишь. Сперва надень шерстяные чулки, они в сапогах, мать связала, а потом и сапоги примеришь.

Пока Андрюшка пыхтел с чулками, веселый мужик доставал из мешка и приговаривал:

— Вот тебе рубашка, вот тебе штаны, есть у них кармашек с правой стороны. Это вот картуз, это вот кафтан — и станешь ты, как пан!

У Андрюшки и глаза разбежались. Он сбросил сапоги и сцапал картуз, потом стал напяливать на себя кафтанчик, а сам аж дрожит весь от радости и смеется от счастья.

А у меня от зависти слезы на глазах навернулись. Везет же людям!

— А тебя как кличут? — спрашивает мужик.

У меня к горлу комок подкатился, и я имя свое никак не выговорю.

— Петькой его зовут! — во все горло кричит довольный Андрюшка.

— Получай, Петя-петушок, золотой гребешок, гостинец. Хозяйка моя, тетка Матрена, тебе прислала.

Он достал со дна мешка узелок, развязал его и разложил передо мной. В узелке были сдобные кралечки, лепешки, пирожки с морковью.

Не раздумывая, начинаю уписывать гостинец.

Андрюшка в это время надел сапоги и стал выплясывать. Сапоги были ему велики, но он говорит: как раз!

— Так их, так!.. — подбадривал Андрюшку веселый мужик. — Бей, не жалей! Износишь — другие сошьем. Ведь я — сам сапожник и тебя, Андрейка, сапожничать научу. Я на все руки мастер: и шорник, и печник. А кому я передам свое ремесло, ежели у меня нет деток? Вот, коли приглянется тебе у нас, приживешься и станешь ты, Андрейка, моим сынком. По душе придусь тебе — зови меня тятей, а не хочешь — зови дядей Ваней, не обижусь.

— Буду звать тятей, тятей! — приплясывал Андрюшка. — Ты хороший, ты мне по душе!..

Дядя Ваня опять весело хехекнул в бороду.

— Не торопись, коза, в лес… Лучше перекуси вот малость на дорожку, а ты, Петя-петушок, не скупись: угощай дружка.

— Пускай ест, жалко, что ли, — говорю не прожевав.

Андрюшка подсел и принялся уплетать за обе щеки.

— Петьку тоже возьмут? — мычит он набитым ртом.

— Вестимо! — отвечает дядя Ваня, расправляя бороду. — Ваши отцы погибли за Советскую власть на гражданской войне, а мы, бывшие бойцы Красной Армии, нешто оставим вас без приюта?

— Ты тоже воевал?! — взвизгнул от радости Андрюшка.

— Было дело, сынок! Столько пороху нюхнул, что и теперь голова болит. Контузию имею, и ранам счет потерял. Об этом обо всем я расскажу тебе дома. А сейчас пойду покалякаю с вашим заведующим Петром Петровичем.

Только мы успели умять с Андрюшкой все гостинцы, и дядя Ваня вернулся, да такой довольный.

— Ну, сынок, попрощайся с Петром Петровичем и пойдем домой. Адресок он нам дал свой. Как только в школе научишься писать, так сразу и настрочишь ему письмецо про свое житье-бытье.

Они ушли, и я остался один-одинешенек. Мне сделалось так грустно, так обидно, что хоть караул кричи. И я бы, наверно, разревелся от тоски, но вижу: дверь потихоньку отворилась, и в барак несмело вошла молоденькая тетенька. Испуганно посмотрела на пустые нары, потом увидала меня, обрадовалась. Подошла ближе, робко села на краешек нар.

Сама она худенькая, носик востренький, а глаза синие-пресиние и большие, будто испугалась чего.

Смотрим друг на дружку и молчим. Я молчал от удивления, что пришла тетенька. До этого к нам только одни мужики приходили, а она — не знаю, отчего молчала. Потом спрашивает меня боязливо:

— Ты пойдешь к нам в детушки жить?

Голосок у нее тихий, и спросила так, будто упрашивала меня пойти к ним в эти самые «детушки». Я готов был пойти жить во что хочешь, только бы не торчать одному на этих проклятых нарах. Да и тетенька мне сразу полюбилась: такая не обругает и уж, конечно, взбучку не станет давать.

— Пойду, — отвечаю.

Она облегченно вздохнула, повеселела. Поправляя на голове белый с синим горошком платок, торопливо заговорила:

— Вот и слава богу… Тебе хорошо у нас будет. Мы только двое с самим живем… Хозяйство свое… Одежонку тебе справим, в школу проводим. Звать-то тебя как?

— Петькой. А тебя?

— Меня Груней, а самого Прошей зовут; он в поле сейчас, зябку поднимает, ужо приедет домой ночевать. Ты побудь тут, а я зайду на минутку к вашему набольшему. С глазу на глаз хочет он со мной потолковать. Все тревожится: в добрые ли руки приемыши-то идут.

Она вышла и вскоре вернулась за мной. Потом я со всеми распрощался. Петр Петрович часто шмыгал носом. Анна Ивановна кончиком платка вытирала слезы. Бабушка Агафья тоже плакала, а дед Потап только молча теребил свою бороду.

И мы ушли. Шли очень быстро, почти бежали. До села было версты две, может, и больше. А на дворе стояла хмурая с холодным ветром погода, и меня в трусиках пробирало до костей.

— Экая непогодь стоит, — говорила Груня, искоса поглядывая на хмарное небо, — в эту пору сроду такого холода у нас не было. Пойдем задами, через переход, тут ближе.

Мы свернули в проулок и через огороды по узенькой тропинке пошли к речке. Вслед нам почти от каждой избы зло лаяли собаки, большие и маленькие.

Переход через речку был узкий, в две доски, но на высоких сваях и с перильцами только по одну сторону.

Груня шла впереди и наказывала мне:

— Смотри, не упади, перильца-то ветхие, того и гляди сломаются.

Я шел, не притрагиваясь к шатким перилам. На речке стоял птичий гам. Горланили гуси, крякали утки…

Но тут ко двору вышел сам поп, и попенок сразу притих.

Мы опять свернули в проулок.