Читаем Музыка моей души онлайн бесплатно

— Не пойму, Нил, почему ты не хочешь принять участие в этом фестивале? — обычно добродушное лицо Риса Мейлора, моего менеджера, выглядело сейчас очень расстроенным. — Юстинда — твоя родная планета. Ты столько лет там не был. И приз! Два миллиона галактикоинов! Да и лететь туда по космобану всего неделю.

— Да и чёрт с ним! Я отдохнуть хочу! Сочинить что-нибудь для души. Я год не могу ничего родить! Ни одной мелодии.

Дело было не только в этом. Юстинда — земная колония и планета, где я родился в городе Соденс. Тут прошло моё детство, юность, здесь я учился музыке, начал давать концерты, которые потом распространились на множество обитаемых миров по всей Галактике. Но когда на Юстинде произошёл переворот — к власти пришёл Орден Святого Зива, я решил больше не возвращаться туда, и перебрался на Землю, откуда родом мои родители. Ненавижу и боюсь религиозных фанатиков.

Я вскочил с дивана, подошёл к балконной двери, резким движением отодвинул. Отсюда открывалась дивная панорама: высокие башни причудливой формы из особого материала, который впитывал энергию солнца днём и отдавал ночью, когда они начинают сиять мягким золотистым светом. Ветер плеснул в лицо прохлады, и я зажмурился, прислушиваясь к его мелодии, которая все громче и громче разгоралась в голове.

— Тебе не стоит отказываться, Нил, — рядом оказался Рис. — Это по поводу твоего клуба… — он замялся.

Дзинь. Мелодия жалобно оборвалась, словно лопнула струна.

— Что по поводу клуба? — по спине проскользнул холодок.

— Там была проверка, много нарушений нашли. Теперь тебе грозит штраф. Большой.

— Да выплачу я его. Не мучиться же из-за этой хреновины.

— Ты не сможешь, — Рис выглядел таким расстроенным, что я забеспокоился. — На твоё состояние наложен арест до окончания расследования. Вот.

— Рис, это ведь твоя забота следить за моими делами? И за клубом — тоже, — я постарался изжарить его на месте взглядом.

— Извини, — он развёл руками.

Горы спускались в голубоватой дымке к тёмно-синей глади озера. Ритмичный шелест набегавших с шипением на берег волн, лёгкий бриз, напоённый ароматами вечнозелёных тассель-скоуков, приносил откуда-то издалека едва слышные крики птиц. Вибрации звуков природы проходили сквозь мою душу и превращались в гармоничную мелодию, которую я словно видел наяву как живую быстро меняющуюся картину бытия.

— А, и Нил Дилэйни тут, — знакомый голос заставил меня вздрогнуть. — Рад видеть.

Мелодия, звучавшая в моей голове, рассыпалась с тихим звоном. На балконе стоял Хедд Беллис, румяное круглое лицо в обрамлении светлых редких волос, расплылось в улыбке. Округлая фигура, покатые плечи, уже выступающий живот, скрытый отлично сшитым летним костюмом светло-серого цвета.

— Красиво? — продолжил Беллис, сделав широкий жест. — Уже что-нибудь сочинил новенькое?

— Пока нет, — пробормотал я, стараясь всеми силами не показать раздражения. — Только прилетел.

— Знаешь, Нил, мне приятно, что ты будешь моим соперником, — продолжил Беллис с воодушевлением. — Всё-таки два таких виртуоза вместе — какая интрига! И главное, конкуренция не сделала нас врагами. Не правда ли?

— Да, это точно, Хедд. Ты всегда поступаешь честно.

Когда летел сюда, случайно увидел интервью, где Беллис коснулся нашего соперничества. Рассыпался мне в комплиментах. Заявил, что я — один из лучших фларктонистов современности, виртуоз, «поражающий воображение красотой своих музыкальных импровизаций». Но при этом сказал, что у меня недостаточно развитый музыкальный вкус и техникой игры я владею неважно.

У меня завибрировал на запястье коммуникатор, я набрал код и увидел на экране физиономию главы оргкомитета Элгара Мордекая, тонкие губы растягивала улыбка, но взгляд тёмных глаз был колючим и неприязненным.

— Господин Дилэйни, просим зайти в оргкомитет.

— Зачем? — по спине пробежал неприятный холодок.

— Не задавайте лишних вопросов, — отрезал он и отключился.

Я бросил взгляд на добродушно улыбающегося Беллиса, но теперь в его глазах светилась едва уловимая нотка злорадства.

— Нил, я думаю, это не страшно. Может быть, что-то не так оформлено в списке произведений, который ты будешь исполнять. У них же жёсткий отбор.

— Цензура?

— Ну, — Беллис замялся. — Не совсем. Так. Обычная перестраховка.

Я вышел из отеля и направился к приземистому зданию, выкрашенному в грязно-белый цвет. Взлетел по широкой лестнице вверх и толкнул дверь.

В огромном кабинете за столом сидело трое — Мордекай, полная немолодая женщина и лысоватый субъект со скучающим выражением на треугольном лице с выступающим острым подбородком.

— Господин Дилэйни, — изрёк Мордекай. — Вы не предоставили комиссии конкурса список произведений, которые будете исполнять.

Я набрал побольше воздуха в лёгкие, сделал паузу, чтобы сдержать рвущееся из души раздражение:

— Мой менеджер предоставил вам список: Мисфар Мона, Исаам Солтани, Ликотси. Естественно, лучшие представители земной культуры: Гайдн, Моцарт, Паганини. И мои собственные сочинения.

— Этого мало, — резким голосом отчеканила женщина. — Нам нужно знать, что вы будете показывать в визуальном плане.

— В визуальном? Вы серьёзно это говорите? Я — интуит, импровизатор. Что у меня получится при исполнении, сам не знаю. И разве кто-то может это знать? Это зависит от обстановки, зрителей, моего настроения. Даже физического состояния. Если я буду в горячке играть — у-у-у, такое сотворю, — слова звучали издевательски, и я даже не старался этого скрыть.

— Это неприемлемо, — отрезал Мордекай.

— Почему? Вы боитесь, что я покажу нечто неприличное? — это уже начало злить.

Если бы не долг за проклятый клуб, я бы плюнул и улетел с планеты к чёртовой матери. Терпеть не могу, когда кто-то вмешивается в моё творчество, делает указания. Это разрушает магию, которая рождается в моей душе.

Они переглянулись, посовещались между собой.

— Ну, хорошо, вы можете предоставить эскиз, наброски? — поинтересовался тенорком третий участник.

Я на миг прикрыл глаза, вздохнул и выдавил из себя:

— Могу.

— Вот и сделайте, господин Дилэйни. Иначе…

— Вы снимите меня с участия в конкурсе? — с вызовом спросил я.

— Возможно, — не отрывая от меня взгляда, ответил Мордекай.

Посещение комитета вызвало в душе сильнейший разлад, разорвало нити, соединяющие меня с космосом. Я вернулся в отель, и, захватив футляр с фларктоном, отправился на поиски вдохновения.

Утопавшие в буйной зелени домики Соденса, прилепились как ласточкины гнезда к склону горной гряды, спускавшейся к озеру Кастио. На их плоских фасадах, выкрашенных в розовый, жёлтый, красный цвет, выступали балкончики с ажурными бронзовыми ограждениями. Яркие блики играли в чисто вымытых узких окнах.

У одного дома я остановился, он напомнил тот, где я начал свой путь музыканта. Нахлынули воспоминания, заполнили душу щемящей грустью.

Меня угораздило появиться на свет в бедном квартале Соденса, где главным нашим занятием в детстве было копаться в кучах мусора, источающих невыносимую вонь. Почти каждый мальчишка вливался в многочисленные городские банды. И я не избежал этой участи. Худенький, гибкий как лоза, я с удовольствием выполнял любые поручения главаря, пролезая в такие места, куда другие проникнуть не могли.

Как-то под вечер я залез в стоящий на отшибе одноэтажный дом, начал обшаривать комнаты и остановился, изумлённый выставленными в стеклянном шкафу предметами, названия которых я тогда не знал. Они очаровали совершенством: плавные изгибы, идеально гладкие блестящие поверхности. Я так любовался, что не заметил, как вошёл хозяин. Его внешность напугала меня: сутулый, тощий длинный, он походил на высохшего богомола в потёртом малиновом халате — бледное лицо, иссиня-чёрные волосы кольцами спускались на плечи. И тёмные, наполненные мудростью глаза.

Он не вызвал полицию, не стал ругать меня. Лишь молча подошёл к шкафу, протянул узкую кисть с поразительно длинными пальцами, отпер дверцу и вынул один из инструментов. Приложив к плечу, прикоснулся смычком к струнам, и меня затянуло в омут пленительных звуков. Я отчётливо услышал журчанье ручья, прокладывающего свой путь в тени густых деревьев, шёпот листвы, стрёкот кузнечиков, и нежную россыпь колокольчиков. Голова у меня закружилась, потемнело в глазах. И я очнулся на маленьком жёстком диванчике.

Хозяин дома сидел в высоком кресле, разглядывая меня со спокойным достоинством, сложив руки на груди. Увидев, что я открыл глаза, взял со столика инструмент и подал мне, показав жестом, что я должен сыграть. Я повторил его движение, приложив к плечу скрипку. Смычок коснулся струн, издав отвратительный скрежет, напугавший меня. Мне хотелось бросить эту штуку на пол, растоптать её и сбежать. Но хозяин покачал головой и мягко поправил постановку моих пальцев, объяснив парой слов, как я должен играть.

С тех пор непреодолимая сила тянула в этот дом. Я забыл прежние дела, которые стали казаться мне ничтожными и глупыми. И посвящал всё время урокам господина Гвейнальса Гоффа. А потом мой немногословный наставник предложил мне играть где-то у воды — у озера, реки, а я нашёл в лесу водопад среди заросших лишайниками скал. И приходил сюда каждый день, играл часами. И вдруг из воды вылетела жар-птица: искрящейся шлейф пламени, отливающие бронзой перья, горящие как угли глаза. За ней появилась другая, и скоро целая стая кружилась надо мной. От испуга ноги примёрзли к земле. С трудом преодолев сковавший мышцы страх, я бросился бежать, споткнулся о вылезший корень, и чуть не расшиб нос.

Я прибежал в дом, дрожащий, в вымокшей от пота рубашке. Упал на диванчик, выронив скрипку. И безумно страшился, что господин Гофф решит, что я сошёл с ума и долго не хотел рассказывать, что же меня так напугало. Когда же, заикаясь от волнения, описал то, что увидел у водопада, впервые заметил слабую улыбку на бледном лице моего наставника, как единственный луч света, проникший в сырое подземелье. Он признался мне, что испытывал меня — на самом деле я играл не на скрипке, а на особом инструменте — фларктоне, который умеет управлять стихией воды.

С тех пор прошло почти двадцать лет, я стал известным музыкантом, но не смог забыть того первого впечатления, когда сумел овладеть водной стихией.

Булыжная мостовая перешла в заросший травой берег. Я увидел невдалеке пристань, где на отмели гнил разбитый и позеленевший от времени деревянный баркас, отражаясь в зеркальной глади. Изумрудные волны набегали на берег, с шипением разбиваясь в белую пену.

Я прошёл по скрипящим доскам до самого края, присел. Достал фларктон и как только смычок коснулся струн, инструмент ожил в моих руках, отозвался лёгкой, как паутинка, кантиленой. Она то взмывала вверх, то стремительно падала, сплеталась в тугой прочный кокон и распадалась на мириады звонких трелей.

На берегу вдруг выросла высокая каменная арка, небо побагровело, и на его фоне показался величественный парусный корабль. А на горном склоне возник призрачный, словно хрустальный дворец.

Когда опустил инструмент, то видения, созданные им, исчезли и я заметил несколько невольных зрителей, сгрудившихся на берегу, удивлённо и растерянно смотревших на меня. Крепкие коренастые мужики с грубыми лицами, словно вырубленными из камня, одетые в полотняные рубахи и кожаные штаны. Женщины в цветастых платьях и белых передниках. На лицах — изумление, переходящее в испуг, словно они увидели нечто совершенно непотребное.

Провожаемый восхищенными взглядами, я прошёл мимо толпы и начал подниматься по выложенной булыжником мостовой, как из-за угла выскочил парень: чернявый и тощий. И с такой силой врезался в меня, что едва не сбил с ног. От неожиданности я выпустил из рук футляр, а парнишка тут же подхватил его и кинулся бежать по извилистой улочке между смахивающих на картонные коробки лачуг.

Фларктон профессионала — вещь тяжёлая, в него встроен электронный преобразователь мозговых волн, аккумулятор. Парень быстро устал, и я уже готов был настигнуть его, как он юркнул внутрь одной из хибар. Я кинулся за ним и радостно вскрикнул:

— Тасголл!

В центре, улыбаясь во весь рот, стоял мужчина. Тасголл Тодт жил здесь, в Соденсе. Но я давно потерял с ним связь. Худой, жилистый, одетый в просторные штаны из темно-синей ткани, которую ткут здесь, на Юстинде, и жилетке на голое тело. Черноволосый и черноглазый, со сросшимися на переносице густыми бровями. Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам. Раздражение вмиг улетучилось — нахлынули воспоминания, закружили в водоворот, я словно вернулся в детство.

— Молодец, что приехал. Не побоялся, — проронил Тасголл. — Донайд, принеси нам чего-нибудь выпить.

Пацан убежал, но тут же вернулся, обнимая обеими руками здоровенную бутыль, в которой плескалась подозрительная розовато-фиолетовая жидкость, оставляя маслянистые пятна на стенках. Осторожно водрузил на стол и отошёл в угол, стал застенчиво ковырять ногой в земляном полу.

Я огляделся — сквозь окошки сочился бледный свет, заливая унылую обстановку: низкую кровать, застеленную шкурой какапо — домашних животных, которых разводят на Юстинде, стол со сломанной ножкой, перевязанной бечёвкой, пара колченогих стульев.

— Что это с тобой случилось? Ты же учителем работал? Зарабатывал неплохо.

Тасголл махнул рукой:

— Как я могу учить детей, если сейчас выпускают вот такое?

Он достал со стеллажа пару книг и бросил мне. Пролистав пару штук, я с удивлением спросил:

— Ничего не понимаю. Страницы пустые. Шрифт не пропечатался?

— Не пустые, — Тасголл скривился. — Это называется «Безмолвие Святого Зива». А вот это, — он открыл одну книгу и показал страницы, испещрённые разноцветными кружками и треугольниками: — «Радость Святого Зива».

Разлил из бутыли в два высоких стакана. Один подал мне, а другой опрокинул в рот. Вытер рукой с поразившими меня старческими прожилками, а ведь он — мой ровесник.

— Вот теперь здесь живём с Донайдом. Хотя и отсюда могут выгнать, если денег не найдём. Мы пытаемся бороться… — он бросил на меня взгляд исподлобья, словно оценивал, стоит ли мне доверять. — Но выходит плохо.

Рассказывать о проблемах с клубом я не стал — на фоне бед Тасголла это стало казаться пустым и никчёмным.

— А зачем твой парень утащил мой фларктон? — поинтересовался я. — Он же разбить его мог.

— Нет, я не стал бы разбивать, — Донайд выступил в круг дымного света, бьющего из окошка, заставив улыбнуться — ну просто вылитый я в юности. — Я знаю, что это такое.

— Правда? — с улыбкой я протянул его к себе. — Может, ты ещё и играть умеешь?

На угловатом лице мальчишки проступил тёмный румянец.

— Немного.

Я бросил удивлённый взгляд на Тасголла.

— Он учился этому, пока можно было, — объяснил он.

— Ты учителей нанимал?

— Нет. Я твои записи ему отдал. Ну, те, что ты привозил когда-то мне.

— Ну, давай, сыграй что-нибудь, — предложил я с долей недоверия.

Парень совсем растерялся, но послушно положив футляр на стол, достал инструмент и приложил к плечу. Коснулся струн. Полилась мелодия — нежная и странная как росток, который тянется к свету из мусорной кучи. Но ей не хватало сил, она падала и рассыпалась в какофонию уродливых звуков.