Читаем Мушкетёр Её Высочества онлайн бесплатно

Пролог. Красный кабак

Эпизод первый. Цесаревна Елизавета

Эпизод второй. Эмилия Моризо

Эпизод третий. Сестра Даша

Эпизод четвёртый. Беатрис

Эпилог. Орест Финн

Примечания

Очнувшись, он понял, что лежит в грязной луже, от которой мерзко пахло конским навозом. Ночной холод сковал бок, лежащий в воде, а рука онемела и отказывалась повиноваться. Он попытался подняться, но только перевернулся, замочив и другую сторону тела.

Из одежды остались всего лишь рубашка и нижние белые штаны из хлопка. Сапоги и верхняя одежда отсутствовали, так же, как и кошелёк с деньгами. «Обворовали, гады!» — подумал он с отвращением, и память избирательно подсказала, что в этой варварской стране надеяться на гуманизм не приходится. Кроме вчерашнего вечера, когда он зашёл в Красный кабак, он ничего не помнил и такое беспомощное состояние головы его раздражало.

Что последовало дальше, являлось для него тайной, а закоулки памяти были девственно пусты, обеспечивая ему полную амнезию. Он попытался вспомнить своё имя, но не смог, отчего ему сразу стало жарко и бросило в пот. Жизнь до вчерашнего дня казалась смутным туманом, откуда произвольно выныривали человеческие маски без имён, ни о чём не говорящие, а порождающие новые вопросы.

Он снова попытался выбраться из грязи, кое-как переползая к обочине. Стоило поблагодарить богов, которые не пустили по этой дороге какой-либо обоз, иначе его переехали бы десятки раз, превратив его тело в дохлый, грязный остов бывшего человека. Он не мог вспомнить, каким богам молился раньше и, даже, не помнил, какие боги существуют. Всё, что у него осталось – калейдоскоп картинок, которые возникали в сознании, и которые, вероятно, отражали его жизнь.

Только одно он знал, несомненно, что нужно вернуться домой, поэтому потянулся к левой руке, вспоминая слово «транслятор». Бросив взгляд на руку, он с ужасом увидел, что перстня на пальце нет, и сразу осознал, что остался здесь навсегда.

Через некоторое время, когда мимо проходила колонна крестьян, согнанных со всех краёв для работы на верфи, сопровождающий их семёновец, ехавший на коне в конце колонны, посчитал лежащего у дороги мужчину своим и приказал забросить его на подводу: авось до Адмиралтейской верфи очухается, а там лишь бы сдать количество людей по списку.

Вечер только начинался. Хозяйка, двадцатидвухлетняя графиня Анна Гавриловна Ягужинская, дочь члена верховного совета Гаврилы Ивановича Головкина и просто красивая женщина, развлекалась на женской половине своего дома в обществе двадцативосьмилетней баронессы Марфы Ивановны Остерман, урождённой Стрешневой, статс-дамы императрицы Катерины I и четырнадцатилетней Маши Меншиковой. Анна Гавриловна открыла крышку клавесина и попросила Машу:

— Машенька, я хочу, чтобы вы сыграла Марфе Ивановне ту сонату, что вы музицировали в среду у Бассевича[1]

— Ах, Анна Гавриловна, — притворно засмущалась Машенька, сверкая глазками в сторону закрытого кабинета, — я, право, не знаю.

— Сыграйте, Маша, — попросила Марфа Ивановна, — о том, как вы музицировали, я приятно наслышана от Анны Гавриловны.

Маша откинула рукава платья, положила пальчики на клавиши клавесина и заиграла, беззвучно помогая себе пухлыми, полуоткрытыми губками. Зазвучала музыка, которая, несомненно, проникала за закрытые двери кабинета, что волновало Машу больше, чем восторженные взоры Анны Гавриловны и Марфы Ивановны.

В кабинете хозяина, сорокатрёхлетнего графа Павла Ивановича Ягужинского шла карточная игра в фаро. Павел Иванович и сорокалетний барон Андрей Иванович Остерман, член Верховного Тайного Совета, играли против пятидесяти трехлетнего светлейшего князя Александр Данилович Меншикова и его будущего зятя, двадцатипятилетнего польского графа Пётра Сапеги, не без помощи светлейшего возведённого императрицей Екатериной в звание фельдмаршала.

Граф Пётр слышал игру невесты и улыбался: ему, несомненно, нравилась игра Маши, а ещё больше – сама Маша. Светлейший князь был хмур – игрок из зятя был никакой и Александр Данилович уже продул сорок рублей, для него сумма – тьфу, мелочь, но, обидно. Правила игры не предполагают разговоров, но светлейший не стерпел, чтобы мелким уколом не отомстить Ягужинскому:

— А, что, Павел Иванович, как там хомуты – не досаждают? – намекая на то, что императрица назначила его обер-шталмейстером на императорские конюшни.

— Хомуты не досаждают, — улыбаясь, невозмутимо парировал Ягужинский, — а вот жеребцы – замучили.

— А что так?

— Овса сверх меры требуют, — ехидно сказал граф, намекая об амуре Меншикова и Катерины. Осторожный Остерман дипломатично смотрел в карты и молчал, хотя в глубине души поддерживал Ягужинского – уж очень достал всех светлейший князь. Всё ему мало наград, денег, почестей. В последнее время в столице разговоры только о курляндском деле светлейшего князя.

А дело состояло в следующем.

После разгрома шведов в полтавской битве Пётр I был приглашён королём Пруссии Фридрихом I Вильгельмом фон Гогенцоллерном в Мариенвердер для переговоров о будущем северной Европы. Вначале предполагали встретиться в Кёнигсберге, но там была чума, и встречу перенесли в благополучный Мариенвердер. Корабль Пётра I пристал к берегу близи города к вечеру15 октября 1709 года, где его ждали несколько карет, а перед самим городом его встречал сам Фридрих I.

Они по-братски сели в одну карету и поехали в замок. При въезде в город венценосных особ встречали торжественным строем и пушечным салютом. Пётр I, обговаривая политические дела, и находясь с Фридрихом I в весьма приятных отношениях, сговорился между делом обвенчать 16-летнюю племянницу Анну Иоанновну, дочь брата Пётра, Ивана Алексеевича, с семнадцатилетним племянником короля Пруссии, герцогом Курляндским и Ливонии, Фридрихом Вильгельмом фон Кетлером. Тем самым упрочив их союз политический.

По совершеннолетию герцога Фридриха Вильгельма фон Кетлера в июне 1710 года был подписан брачный контракт с Анной Иоанновной, а в августе он прибыл в Россию, где его с удовольствием встречал Пётр I. Юный герцог в полной мере ощутил русское гостеприимство, и не просыхал до самого своего отъезда.

Пётр I устроил для своего нового родича флотские манёвры с пальбой из пушек, а 31 октября 1710 года во дворце князя Меншикова произошло торжественное бракосочетание Фридриха и Анны. Пиры и банкеты продолжались и дальше, до января 1711 года, когда Фридрих и Анна отбыли в Курляндию.

Но не проехали и полсотни вёрст, как у юного герцога, в результате неумеренного потребления русских горячительных напитков, отказало сердце. Так 10 января 1711 года Анна Иоанновна стала вдовой через 71 день после бракосочетания, толком не познав прелестей супружеской жизни. Она вместе с телом почившего мужа была отправлена в Митаву, столицу герцогства, где и прозябала в постели русского резидента Пётра Михайловича Бестужева, управляющего герцогством. 

Последний представитель дома Кетлеров по мужской линии, дядя Фридриха-Вильгельма – Фердинанд, герцог Курляндии и Земгале, становиться герцогом в Митаве не спешил, а проще сказать, не хотел и оставался в Данциге. В связи с этим, в последнее время появились множество претендентов жениться на вдове и занять курляндский трон.

Главным претендентом на руку вдовы, прозябающей в провинции, все считали Морица Саксонского, незаконнорождённого сына польского короля Августа, который настойчиво добивался женитьбы на вдовствующей герцогине. Светлейший князь, желая стать ещё и герцогом, несмотря на то, что был женат, послал хлопотать перед поляками Бестужева. Но Анне Иоановне напористый мужчина, каковым являлся Мориц, нравился больше, чем старый Меншиков, о котором она слышала только худое.

— А что, Александр Данилович, от Бестужева слышно? — безразличным голосом спросил Ягужинский, покрывая карту.

— Я более надежду составляю на Василия Лукича Долгорукова, — молвил светлейший князь, забирая взятку.

Между тем Анне Гавриловне доложили о новом госте, и та поспешила в прихожую. Молодой человек, лет около тридцати, в синем мундире гвардейца Семёновского полка терпеливо ожидал графиню. Увидев её, мсье Жан-Анри Моризо, с лёгкой руки Петра I, прозванный Иваном Андреевичем Моризо, тут же, со светлой улыбкой, поцеловал руку Анне Гавриловне и на чистом русском спросил:

— Как ваше здоровье, Анна Гавриловна?

— Спасибо вам, не жалуюсь, — улыбаясь, ответила Анна Гавриловна. Она относилась к молодому человеку с любовью и была рада, что он принадлежит к кругу друзей мужа.

— Павел Иванович в кабинете, — многозначительно доложила она, так как игра в карты в недалёкие времена Петра I совсем не поощрялась.

— У вас гости? — спросил Моризо, проходя в зал и потирая руки.

— У нас Маша Меншикова, вы наверно её и уже видели, — подняла на него прищуренные глаза графиня.

— Признаться, издалека, на помолвке, — согласился с ней Жан-Анри.

— Только она с женихом графом Петром Сапегой, — предупредила Анна Гавриловна и погрозила пальчиком, — а то я знаю вас.

Жан-Анри улыбнулся, Анна Гавриловна явно преувеличила его подвиги, пусть он и не был монахом. Анна Гавриловна провела его на свою половину и представила его баронессе Марфе Ивановне, а потом Маше Меншиковой. Жан-Анри поцеловал ей руку и, улыбаясь, сказал:

— Вы разбили мне сердце, Маша.

— Отчего же, — смущаясь, спросила Маша.

— Я могу вызвать вашего жениха на дуэль и убить, — сказал Жан-Анри и, увидев неподдельный страх в глазах Маши, улыбаясь, добавил, — но тем самым разобью ваше сердце, а от этого дважды разбьётся моё.

Маша счастливо улыбнулась, а Жан-Анри добавил:

— Сейчас я освобожу вашего любимого, — и прошёл в кабинет.

— Приветствую вас, господа, — с улыбкой поздоровался Жан-Анри, и взоры играющих тут же переместились на него.

— А не сыграть нам в квинтич, Иван Андреевич, — сказал ему светлейший князь, пожимая руку.

— С удовольствием, — согласился Жан-Анри, пожимая руки Ягужинскому и Остерману и представившись Петру Сапеге.

— Петя, сынок, иди к Маше, она, поди, соскучилась, — сказал Меншиков зятю, и, улыбаясь, добавил: — А то, я смотрю, игра тебе не в сладость.

Князь Пётр Сапега с удовольствием поднялся из-за стола и, попрощавшись, быстро вышел.

— Ну-с, в банке десять рублей, — сказал Меншиков и положил пяток новых золотых с левым профилем Екатерины I. Посмотрел на игроков и перетасовал карты. Молчаливо протянул карты Остерману и тот сдвинул. Светлейший князь раздал по одной карте и вскрыл свою десятку:

— Что скажешь, Павел Иванович? — Ягужинский глянул мельком на карту и сказал:

— Банк.

Меншиков хмыкнул и бросил ему одну.

— Ещё, — невозмутимо улыбаясь, сказал Ягужинский. Меншиков бросил вторую карту.

— Свои, — сказал Ягужинский, глядя на Меншикова. Тот медленно вытянул карту и бросил на стол. Десятка! Ягужинский бросил свои карты и принялся отсчитывать монеты от своей кучки.

— Что скажем, Иван Андреевич? – спросил довольный Меншиков, открывая свою семёрку.

— Десять, — сказал Жан-Анри.

— Что так? — спросил Меншиков, кидая ему карту.

— Оставлю вам на развод, — засмеялся Жан-Анри, выбрасывая десятку и туза, и забирая пять монет.

Игра шла несколько часов и горка возле Жан-Анри заметно выросла. Светлейший князь тоже был весьма доволен – с приходом Жан-Анри ему удалось отыграться и, даже, соорудить перед собой на столе изрядную кучку золотых монет.

Анна Гавриловна пригласила всех на домашний ужин и мужчины, оживившись, прошли к буфету, чтобы принять перед едой бокал вина, а светлейший князь с радости махнул водочки. Все, не чинясь, уселись за стол и принялись за стерляжью уху с расстегаями.

Из библиотеки к ужину появились Маша Меншикова и князь Пётр. Усаженные напротив друг друга, они всё время перебрасывались взглядами и улыбались друг другу, стараясь соблюсти приличия. Разнесли ботвинью с раками и, почти сразу же, жаркое из телятины. Подали красное вино. Светлейший князь Меншиков попробовал и сказал, обращаясь к Жану-Анри:

— Вашего завозу? — Жан-Анри кивнул головой и князь добавил:

— Зайду как-нибудь к вам. Хорошее вино.

— Я скажу приказчику, — сказал Жан-Анри, — вам покажут все коллекции.

— Весьма хорошее, — сказал весь вечер молчавший барон Остерман, — пожалуй, будет лучше рейнского.

Подали пироги с визигой, пряженцы с сёмгой, и прочие заедки. Гости почтили их с трудом, но крепким сбитнем запили с удовольствием.

Жан-Андре почти тут же распрощался, несмотря на приглашение светлейшего князя остаться ещё на пару часов и вышел на крыльцо. Глубоко в небе светила полная луна, пряча в своём сиянии звезды, и только некоторые из них осмеливались с ней равняться. Жан-Анри вздохнул полной грудью и неспешной ходой пошёл вдоль улицы, намереваясь прогуляться по Екатерининскому саду, прежде чем идти к себе.

Сзади, возле Морской Академии, были слышны громкие голоса будущих гардемаринов, не желающих спать в такую прекрасную ночь. Несмотря на то, что в ночное время ходить по улицам Санкт-Петербурга было опасно, Жан-Анри не боялся, так как его тело было тренированным, шпага остра, а душу наполнял бодрый задор. Важнее всего постараться не убить нападавшего, поддавшись естественному инстинкту.

О Жан-Анри в Санкт-Петербурге ходили разные слухи. Поговаривали, что Жан-Анри Моризо из Буржа, провинции Берри, герцогства Беррийского во Франции, где он был бенедиктинским монахом. Что отчасти было правдой. Называли его любимчиком Петра I, купленным у регента Франции Филиппа Орлеанского, что тоже было полуправдой.

С Петром I Жан-Анри познакомился в Париже в апреле 1717, когда тот нагрянул в столицу Франции. Пётр I, как обычно, гулял инкогнито по Парижу и забрёл в винный погребок Жан-Анри. Они быстро нашли общий язык. Жан-Анри сразу понравился высокий любознательный, с благородной осанкой, северный царь, в выпуклых черных глазах которого всегда горел живой огонёк интереса.

Они до утра дегустировали вина его огромной коллекции, и к рассвету Жан-Анри бегло говорил на русском, чем немало потешил Петра I. Пётр тут же уговорил его ехать с ним в Санкт-Петербург, чтобы открыть там такой же погребок, как в Париже. Жан-Анри согласился, и они ударили по рукам, а затем принялись обмывать заключённый договор.

Но тут их нашёл князь Борис Куракин, посол Петра I во Франции, и устроил обструкцию продолжению банкета.  Куракин напомнил, что сегодня понедельник и к Петру I в этот день с визитом должен пожаловать семилетний Людовик XV. Царь тут же поднялся и вместе с Жан-Анри уселся в карету, заблаговременно подогнанную Куракиным. Карета быстро доставила их в отель Ледигьер на улице Серизе в аристократическом районе Парижа, принадлежащий маршалу де Вильруа и отданный Петру I на время его визита в Париж.