Читаем Мстислав Дерзкий часть 2 онлайн бесплатно

Право древней крови

Императорский дворец. Российская империя.

— Отстань от меня! Я не буду есть эту гадость!!! — кричала со слезами в голосе девочка на служанку, что пихала ей тарелку с жидкой манной кашей, в которой с трудом угадывались очень мелко нарезанные фрукты. — Я хочу мяса. С кровью! И картошки жареной. И огурчиков малосольных!!!

— Но его Сиятельство сказал, что для вас полезней…

— Вот пусть он сам ее и жрет!

— Не к лицу Вашему Величеству так выражаться…

— Именно. Я императрица, а значит, могу и буду говорить, что хочу и как хочу! А еще сама буду выбирать, что мне есть. Отнеси ему это… Это дерьмо, а мне принеси нормальной еды!

— Боюсь, это невозможно. За вашим питанием следят лучшие лекари страны. И именно они решают, что вы будете есть. Прошу вас, Ваше Величество, будьте послушной девочкой и ешьте, что вам предписано. К тому же, эта каша действительно очень вкусная…

— Не буду! — решительно топнула Анастасия Федоровна ножкой. — Кто смеет за меня решать, что мне делать? Кто им всем дал такое право⁈

Служанка нахмурилась и подвинула тарелку еще ближе.

— Вот когда достигнете восемнадцати лет, тогда и будете решать, что делать и когда. А пока выполняйте, что вам умные люди говорят…

Этого девочка уже снести не смогла, один удар рукой — и каша растекается по лицу вредной бабки, которую юная императрица давно уже считала личным тираном и врагом номер три. Выше нее в этом списке ненависти были только дядюшка Шуйский и его сынок-идиот. А кстати, вот и он — легок на помине.

— Чего орешь, мелкая? — без стука вошел в ее личные покои тот, кого она ненавидела всем сердцем. Слизняк, ублюдок, самодовольный идиот — какими только словами она его не обзывала! Но ему всё, как с гуся вода — только ржет, как ненормальный, и издевается. И этого урода ей прочат в мужья⁈ Да она руки на себя быстрей наложит, чем выйдет за него! Мелкий, худющий, как доска, с вечно нечесаными волосами — прямо предел мечтаний какой-нибудь свинопаски. А уж про вечно застывшую гримасу брезгливости на его лице можно было и не упоминать.

— Твое какое дело? И научись, прежде чем заходить ко мне, стучаться. А то в другой раз можно и огнем в морду получить. Я, конечно, потом немножко раскаюсь, но тебе-то будет уже все равно.

— Маг одиннадцатого уровня мне ничего не сделает, — самодовольно заявил тот, чуть отодвигаясь от служанки, что вытирала лицо от каши, со злобой глядя на девочку.

— А давай проверим? — в руке императрицы зажегся огонек размером с яблоко. — Хотя, с твоим двенадцатым, работающим через раз, наверное, это слишком. И я даже не уверена насчет него — такой нестабильный источник вообще бывает только у простолюдинов. Наверное, за тебя хорошо заплатили при присвоении ранга.

— Вот еще, — брезгливо скривил губы Шуйский-младший. — У меня пиджак новый, еще испортишь его своей криворукостью.

— А что? Твой папочка не награбил тебе на еще один?

— Ты за языком-то следи… — нахмурился парень.

— А то что? Ну вот что вы мне сделаете, кроме того, что уже успели? А я тебе скажу — ни хре-на! Я могу тебя изуродовать, и максимум, что мне за это будет, меня накажут… Ну, как-нибудь. Потому как стоит хоть волоску с моей головы упасть, вас терпеть больше не станут. Вы давно ходите по краю, и сам знаешь, что среди Высших родов растет недовольство. Так что пошел вон отсюда! И если еще раз заявишься без стука, сильно пожалеешь!

Шуйский-младший лишь презрительно ухмыльнулся.

— Я буду заходить куда захочу и когда захочу. Пойми и прими — твой зад сидит на троне ровно до тех пор, пока это удобно нам. Ты никто и ничто. Птичка в золотой клетке, которую в любой момент может наказать хозяин. Например, забыв покормить. Кстати, — обратился он к служанке, — урежьте-ка ей порцию в два раза. Кажется, у нее появилось слишком много энергии, и в голову полезли глупые мысли.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство, — с довольным видом поклонилась служанка, окончательно вытерев с лица манную кашу. — Лично прослежу.

— И не сомневаюсь, — кивнул тот. Потом свысока глянул на девочку: — А ты посиди и подумай над моими словами. Надеюсь, в следующий раз, когда я зайду к тебе, ты будешь более приветлива. Впрочем, на самом деле мне все равно.

Развернувшись, он вышел, а следом за ним и служанка, успев метнуть в девочку ненавидящий взгляд. За это она с третьей позиции в личном списке переместилась на первую.

Угрюмо посмотрев им вслед, девочка подошла к двери, подергала ручку — заперто. Отлично. Провела рукой, активируя охранные руны — теперь к ней никто зайти не сможет. Жаль, что они срабатывали лишь раз в день.

Подойдя к противоположной стене, девочка снова сделала похожий жест, и перед ней открылся широкий тайный проход, когда часть стены сдвинулась в сторону. Прекрасно зная дорогу, она уверенно зашагала по коридору, который тускло освещался магическими светильниками.

— Ваше… Ваше Величество, — склонилась перед ней женщина лет пятидесяти, в выцветшем халате и с усталым лицом.

Комната, где они находились, напоминала каменный мешок с одной дверью, без окон. Комната прислуги, поломойки. Низшая должность во дворце.

— Оставь, Лина, — поморщилась та. — Я такое же величество, как ты сиятельство. Правильно мне сказали, я никто. Просто птичка в клетке.

— Опять с Алексеем ругались?

— А что? Так заметно? — императрица, ничуть не сомневаясь, уселась за стол и жадно следила, как женщина ставит на него приборы.

— У вас глаз дергается. А это верный признак того, что вы в ярости. И причиной этого, учитывая, что регента нет во дворце, может быть только его сын.

— Я стала предсказуемой. Какой кошмар, — совсем не аристократично Настя затолкала в рот большой кусок мяса и, щурясь от удовольствия, принялась его энергично жевать.

— Нет. Вы так только на Шуйских реагируете, — женщина с улыбкой смотрела на девочку, которая жадно уплетала еду, сметая все со стола.

Лина была единственной, кто сохранил преданность роду Инлингов и лично Насте, которую знала с рождения и была готова отдать свою жизнь за ее счастье. Бывшая фрейлина и кормилица сохранила некоторые связи вне дворца и теперь активно собирала все слухи, которые вились вокруг Шуйских. Скрипя зубами, ей пришлось согласиться на предложение Разумовского стать его глазами и ушами при дворе. Утешало ее лишь то, что это служит благу империи и ее воспитанницы.

Много раз она хотела увести девочку и уже там, за пределами дворца, поднять бунт против регента. Но время для такого шага еще не пришло — сторонников юной императрицы все еще было слишком мало. Но Лина работала над этим, готовясь в любой момент все же бежать вместе с Анастасией.

— Я бы им всем головы отрубила, — воинственно взмахнула девочка вилкой. — А особенно Алексашке. Слышала, что этот урод опять учудил?

— Нет, а что?

— Притащил на урок банку с белой краской и вылил ее на голову Вики Астаховой, дочери графа Астахова. Ну, ты же помнишь, это начальник внутренней канцелярии. И знаешь, почему? Потому что она назвала его безмозглым. И ведь верно сказала — он даже элементарных правил построения магических конструктов не знает. А когда она ему врезала за это — эх, как жалко, что это была не я, — он разревелся и убежал. А потом набежали всякие защитники, и ее долго ругали. И за что⁈ За правду⁈

— Нынче правда не в чести во дворце, — тихо сказала служанка, опустив глаза.

— Когда правил отец, такого не было, — категорично заявила девочка. — Ладно, мне пора возвращаться и имитировать голодные обмороки. А делать это с полным животом очень сложно. Пока, до вечера!

Махнув рукой, Настя быстро скрылась в тайном проходе в стене, и спустя всего пять минут уже вновь была в своей ненавистной комнате, которая казалась слишком большой для одной девочки. Чрезмерно большой.

Высокие потолки, расписанные сценами из жизни богов и украшенные позолотой, терялись в полумраке, нависая каменным небосводом. Стены, обитые парчой цвета увядшей розы, поглощали звуки, делая каждый вздох неслышным, каждый шаг — беспомощно глухим.

Воздух здесь стоял густой, спертый, пахнущий эфиром от никогда не гаснущих магических светильников в массивных подставках, закрепленных прямо на стене, древней мебелью и сладковатым, приторным ароматом благовоний, который ей был так ненавистен.

Всюду — золото. Золото рам на портретах суровых предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за ней с немым укором. Золото на ручках тяжелых, никогда по-настоящему не открывавшихся окон, забранных ажурной решеткой — якобы от воров, на самом деле — от нее самой. Золото по краям огромной не по возрасту кровати с балдахином из плотного бархата, похожей на погребальный катафалк. Роскошь давила. Душила. Была не свидетельством богатства, а подтверждением заточения.

Это была не комната. Это была клетка. Прекрасная, дорогая, выстланная шелками и уставленная фарфоровыми безделушками, но клетка. Ее золотая клетка.

Анастасия Федоровна сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в тонких шелковых туфлях. Лоб она прижала к холодному стеклу, взирая на кусочек мира, который ей дозволялось видеть: парадный двор, где маршировала стража в синих с золотом мундирах — цветах Шуйских, а не ее. Ее цветов у нее не было. Точней, были, но их отняли, полностью перекроив форму гвардейцев, несмотря на их возмущенный ропот.

На роскошном персидском ковре у ног валялась скомканная куча бумаги — очередной доклад от регента, который был вручен ей «на подпись и ознакомление».

Слова сливались в ядовитые строчки: «совет находит целесообразным…», «Ваше Величество соблаговолит утвердить…», «воля регентского совета непреклонна…».

Ее воли не существовало. Ее подпись — всего лишь кривая, детская закорючка, которую ставят под чужими решениями, прикрывая ее именем свои грязные игры.

Горечь подкатывала к горлу, едкая и беспомощная. Они, Шуйские… Их лица всплывали в памяти — улыбчивые, сладкие, с глазами холодными, как зимний камень. Они говорили с ней снисходительно, как с несмышленым щенком, а за спиной творили, что хотели. Ее унижали ее же троном. Ее именем облагали народ новыми поборами. Ее титулом развязывали мелкие, подлые войны.

Рука сама сжалась в кулак, костяшки побелели. Она ударила им по холодному стеклу — тихо, глухо. Боль пронзила суставы, но была приятной. Единственное, что она могла контролировать — это собственная боль.

Иногда, вот так, когда за дверью замирали шаги придворных и в покоях воцарялась мертвая, давящая тишина, ее охватывала такая ярость, что хотелось кричать. Кричать до хрипоты, до кровавых слез, рвать на себе это дурацкое платье с кринолином, ломать эти дурацкие золоченые стулья, крушить все вокруг. Чтобы увидеть хоть каплю настоящего, а не напускного ужаса на лицах своих тюремщиков.

Но она не кричала. Она плакала. Тихо, украдкой, зарывшись лицом в бархатные подушки, которые впитывали слезы, не оставляя следов. Или просто сидела, как сейчас, окаменевшая, глотая комок обиды и ненависти, глядя в свое отражение в темном стекле — бледное, испуганное личико девочки в слишком взрослом и слишком пышном обрамлении прически и одежд. Птичка в золотой клетке. Государыня-кукла.

Ее выпускали. Периодически. Как редкую, ценную птицу из вольера — на люди. На смотры, на парады, на балы. Заставляли улыбаться, кивать, произносить заученные, пустые фразы. Она видела лица подданных — одни смотрели с жалостью, другие — с подобострастием, третьи — с плохо скрываемым презрением к этой «девчонке на троне». И она ненавидела каждое мгновение этих выходов, потому что они лишь подчеркивали ее несвободу. Ее выставляли напоказ, а потом загоняли обратно. В эту комнату. В эту тишину. К этим немым портретам.

Иногда, в самые темные ночи, когда за окном выла вьюга, а в камине догорали поленья, ей становилось так тяжело, что и дышать не хотелось. Казалось, что стены смыкаются, и этот позолоченный гроб станет ее вечной обителью. Что она так и останется здесь навсегда — вечной девочкой-императрицей, куклой, которой дергают за ниточки, пока ниточки не порвутся, и ее не выбросят, забытую и ненужную.

Она снова посмотрела на свое отражение. И прошептала в холодное стекло, чтобы не услышали ни предки на портретах, ни шпионы за дверью:

— Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу.

Но стекло молчало, возвращая ей лишь образ одинокой, несчастной девочки в огромной, прекрасной и абсолютно пустой комнате. Ее единственной и самой прочной тюрьме.

Тишина в комнате была густой, как кисель. Она не давила — она обволакивала, проникала в уши, в легкие, в самые мысли, замедляя их ход до тягучего, мучительного ползания. Анастасия сидела, не двигаясь, уставясь в резные узоры на паркете. Взгляд ее был пустым, размытым, но внутри бушевало море — море унижений, ярости и горькой, детской тоски.

И тогда, спасаясь от этого удушья, ее сознание рванулось туда — в единственное место, где не было ни Шуйских, ни регентов, ни этой позолоченной тюрьмы. В сон. В тот единственный, яркий, как вспышка молнии, сон, что приснился прошлой ночью.

Он пришел к ней не во тьме, а в сиянии. Неясном, рассеянном, как первый свет утра после долгой бури. И он стоял там… высокий, плечистый, в простой, но прочной дорожной одежде. За его спиной из-за плеча торчала рукоять меча — тяжелая, без изысков, рукоять боевого клинка, видавшего виды. Он был воином. Она знала это. Знала так же уверенно, как знала биение собственного сердца.

Но не меч привлек ее внимание. А его глаза. Голубые. Такие же, как у нее. Того же оттенка, что и летнее небо над Новгородом. Только в его взгляде не было ни страха, ни забитости, ни усталости. В них читалась сталь. И… тепло. Странное, невозможное тепло, которое она не чувствовала, кажется, с самой смерти матери. Он смотрел на нее — и в его взгляде была капля осуждения, будто он видел всю ее немощь, все ее унижения, и судил за них не ее, а весь этот проклятый дворец. Но за этим осуждением сквозила такая бездонная, братская нежность, что у нее внутри все переворачивалось и сжималось в комок.

Он не говорил ничего. Просто шагнул вперед и взял ее руки в свои. Его ладони были грубыми, покрытыми следами от мозолей и старыми шрамами. Но прикосновение было… живым. Настоящим. Таким твердым и надежным, что ей захотелось зарыдать и броситься ему на шею, как делала когда-то в раннем детстве с отцом, прячась от нянек.

Она всматривалась в его черты. Крутой лоб, прямой нос, упрямый подбородок. И снова — эти глаза. И чем дольше она смотрела, тем явственнее проступало сходство. Не точь-в-точь, нет. Но что-то неуловимое, кровное, родное. Как будто она смотрела на свое собственное отражение, но — мужское, повзрослевшее, закаленное бурями.

Он был магом. Она чувствовала это кожей — тихое гудение силы, исходящее от него, не было похоже на вычурную магию придворных чародеев. Его сила казалась дикой, свободной, как ветер в полях, и холодной, как глубинный лед.