Читаем Мстерский летописец онлайн бесплатно

Герою этой повести, Ивану Александровичу Голышеву, крепостному крестьянину графа Панина из мстёрского имения Владимирской губернии, писали графы и бароны. Императоры и наследники царской власти слали ему в далекую Мстёру драгоценные подарки и благодарность за его альбомы о русской старине.

Два класса церковно-приходской школы да неполных три курса Строгановской московской рисовальной школы — вот и все его образование. Но природный талант, неустанный труд, самообразование позволили Голышеву войти в круг больших ученых, которые с интересом заслушивали на своих заседаниях его доклады о мстёрской иконописи, лубке и офенстве (коробейничестве).

Потомственный иконописец, Иван Голышев в подростковом возрасте самостоятельно изучил в Москве литографское дело, открыл во Мстёре первую в России сельскую литографию и стал печатать лубочные народные картинки, которые офени-коробейники разносили по всей России.

Прослышав про необычного крепостного, приехал к Голышеву во Мстёру Н. А. Некрасов и через него потом распространял свои знаменитые «красные книжки» для народа.

Оставил нам Голышев в наследство одиннадцать альбомов со своими литографиями. На них изображены предметы старины, старинные пряники, рисунки исчезнувших теперь деревянных церквушек, древние поминальники — синодики.

Альбомы его, книги и брошюры хранятся сейчас, как редкие издания, в Музее книги Библиотеки им. В. И. Ленина в Москве.

Лубочные картинки — в главных культурнь х хранилищах страны: в Русском музее и в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина — в Ленинграде; в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина и в Историческом музее — в Москве.

Когда И. А. Голышеву было всего лишь сорок лет, Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона посвятил ему более семидесяти строк.

В советское время его имя, полузабытое и даже оклеветанное, выпало из энциклопедических словарей, произведения не переиздавались.

Сейчас интерес к наследию И. А. Голышева возрос: в разных центральных изданиях появились статьи о нем, исследования по голышевскому лубку.

Предлагаемая книга — первое, обобщающего типа, жизнеописание этого замечательного представителя русской крестьянской интеллигенции XIX века.

Работая во владимирском, московских и ленинградских архивах, изучив огромную переписку Голышева, более тридцати изданных им книг и брошюр, около шестисот статей во «Владимирских губернских ведомостях» и центральной периодической печати, я была поражена тем, какой интереснейший материал по нашему русскому старинному быту собрал этот неутомимый археолог, систематизировал и описал, как прилежный летописец. Это и позвало меня писать книгу не научную, а — повествовательную, чтобы показать ту прелюбопытнейшую бытовую и социальную атмосферу, в которой складывался характер этого самобытного человека, в которой он жил, страдал и творил; чтобы привлечь внимание к наследию и судьбе этого замечательного человека.

С 1825 года в России началось царствование Николая I. Новому императору было двадцать девять лет. Уже восемь из них он был женат на дочери прусского короля, принцессе Шарлотте, которая, став православной, приняла имя княгини Александры Федоровны. Появился и наследник.

Молодой царь получил общую программу царствования от известного историка Николая Михайловича Карамзина. Программа так Николаю понравилась, что он готов был озолотить своего советника, снарядил фрегат, чтобы везти заболевшего Карамзина в Италию. Путешествие не состоялось, так как Карамзин вскоре умер. Тогда император перенес свое благоволение на семью ученого, назначив ей пенсию в пятьдесят тысяч рублей.

Намерения Николая I были «преобразовательные», и выступление декабристов оскорбило его. Возмущенный, он лично вел допросы восставших. Высказываемые на них мысли декабристов заинтересовали Николая, он дал указание делопроизводителю следственной комиссии Боров-кову составить особую записку по мнениям декабристов о государственном устройстве. Выводы этой записки говорили, что необходимо «даровать ясные,»положительные законы», «водворить правосудие», «возвысить нравственное образование», «направить просвещение юношества…».

Однако из этих заключений император сделал своеобразный вывод. Он посчитал, что каждому сословию нужно лишь такое, ограниченное, образование, при котором у людей не возникало бы желания переходить в другое, выше стоящее сословие. Просвещение же крестьян он хотел ограничить особым указом. Однако его убедили, что такой шаг не будет понят в Европе и подорвет авторитет России. Тогда Николай послал специальный «рескрипт» министру народного просвещения Шишкову, по которому было реорганизовано первоначальное образование. Раньше уездное училище было как бы первой ступенью к гимназии, теперь же преемственность нарушалась. Для каждого сословия предназначалось законченное низшее образование: гимназия — только для дворян и чиновничества, уездное училище — для мещан, купцов и дворян, а для крестьян — церковно-приходские школы.

Июльская революция 1830 года изгнала из Франции друга Николая I — Карла X. Крушение Нидерландской монархии, где королевой была сестра Николая Анна Павловна, окончательно настроило Николая на террор. В день своего тридцатилетия он издал указ о создании специального корпуса жандармов. И если брат его, Александр I, поделил Россию на учебные округа, Николай 1 поделил ее на округа жандармские, повелел устроить на дорогах заставы, чтобы ловить убегающих от помещиков крестьян и всех вольно шатающихся.

Наступило, по словам современников, «глухое», «мертвое» время в России, когда подавлялось малейшее свободомыслие, попиралось элементарное человеческое достоинство, воспитывался «зажатый человек николаевской эпохи», эпохи».

Родился и прожил большую часть жизни Иван Александрович Голышев во Мстё-ре Владимирской губернии, той самой Мстёре, которая ныне славится на весь мир своими лаковой миниатюры шкатулками. Местечко живописное, древнее, с богатой историей.

Слово Мстёра — угро-финское, осталось от живших в этих местах угро-финских племен и означает — «топкое, низменное».

Входило триста лет назад это местечко во владения князей Стародубских, а при Петре I за «особое усердие в службе» было пожаловано князю Федору Юрьевичу Ромодановскому.

«Служба» его проходила в потешной компании Петра, где князь шутливо числился генералиссимусом и королем Пресбургским. Когда царь уезжал, Ромодановский становился главою кабинета, председателем Думы.

Любитель розыгрышей, он держал дома медведя, которого научил подносить гостям большую чарку крепкой перцовки. Если гость пугался или отказывался пить, медведь хватал его за одежду, срывал шляпу и парик.

На одной из шутливых петровских свадеб Ромодановский запряг медведей в упряжку, сам сел в сани, а пятого медведя пристроил сзади, в качестве лакея.

Но не только веселыми и пьяными потехами запомнился современникам князь Федор Юрьевич Ромодановский, а и кровавым тиранством. Во время стрелецкого бунта он лично ловил, пытал и казнил восставших. Сам Петр I назвал его как-то зверем, а историк Ключевский — «министром кнута и пыточного застенка».

Ромодановские построили в этом болотистом глухом местечке Суздальского уезда на берегу реки Мстёры два монастыря — мужской и «девичий». Вокруг этих монастырей, на погосте, прозванном в честь монастырского храма Богоявленским, и зачиналась будущая Мстёра.

Пахотной земли вокруг было немного, да и она оказалась плоха для хлебопашества — поселившиеся от него отказались. Крестьяне платили князьям оброк, зарабатывая одни — кузнечным делом, другие — рыбной ловлей. Речек и озер вокруг было предостаточно, а в версте текла многоводная река Клязьма. Кто-то работал мельником на княжеской мельнице, кто-то освоил гончарное ремесло. Так что стал называться погост, из-за разнообразия развившихся ремесел, слободой Богоявленской.

После смерти кровавого «генералиссимуса» Богоявленская слобода перешла к его сыну, Ивану Федоровичу, который унаследовал и «шутовской колпак» отца. Потешая Петра на карнавале в честь Ништадтского мира, он плыл в большой лодке с медвежьими чучелами. В делах он был так же сумасброден и кровожаден, как отец.

Другой Ромодановский командовал на польской границе стрелецким полком. Однажды стрельцы пожаловались ему, что голодают и так поизносились, что мерзнут и вынуждены ходить по миру, просить одежду и еду. Князь посчитал жалобу бунтом, приказал окружить стрельцов, бить батогами и рубить.

Еще один Ромодановский остался в документах своей эпохи как взяточник и участник жестокого подавления крестьянского восстания 1648 года в Устюге.

Можно представить, как жилось крепостным под таким игом.

Богоявленская слобода стала и «местом успокоения» всех Ромодановских. Почти полтора десятка гробниц их стояло во мстёрском Богоявленском соборе, ими построенном. А над ними, как икона, висел портрет князя-кесаря, «потешного генералиссимуса» Федора Юрьевича Ромодановского. Народ считал гробницы чудодейственными, полагая, что лежат там нетленные мощи князей. Когда от сырости в храме на гробницах выступала влага, крестьяне собирали ее и мазали ею больные места.:

Мстёра стояла на «втором великом водном пути» с Востока, который шел через Каспийское море, по Волге, Оке, Клязьме и Москва-реке. Именно это и определило образ жизни мстерян. Большинство их стало или ремесленниками, производящими то, что можно продать, или торговцами. Еще в XVII веке в Богоявленской слободе на сто шестьдесят дворов было пятьдесят семь лавок, то есть почти треть домохозяев была торговцами. А к моменту рождения Ивана Голышева слобода называлась уже Мстёрой и была большим торговым селом.

Потом слободой владели графы Головкины, Панины, Тутолмины и опять — Панины. Генерал-майор Иван Васильевич Тутолмин был московским губернатором, а под старость — начальником московского воспитательного дома. Мстёра перешла к нему как приданое невесты Софьи Петровны Паниной, однако с оговоркой, что после его смерти имение снова вернется к Паниным.

Генерал умер раньше своей жены, а Софья Петровна перед смертью завещала Мстёру племяннику Виктору Никитичу Панину, внучатому племяннику воспитателя Павла I, Никиты Ивановича Панина.

Отцом Виктора Никитича Панина был известный в свое время дипломат, а матерью — урожденная графиня Орлова.

Хозяева Мстёры менялись, но по-прежнему из слободы шли в первопрестольную или в Петербург, где жили графы, обозы с луком, рыбой и садовой ягодой, на графской конюшне секли провинившихся, крестьяне платили оброк и искали способ прокормить семью.

В монастырях Суздальского уезда издавна процветало иконное дело, и основным занятием мстерян еще в XVII веке стало иконописание, уже тогда этот промысел во Мстёре был наследственным.

Иконописание сделало эти места центром любопытнейшего явления русской истории — офенства, бродячей торговли. Несколько сот подвод с дешевыми иконами вывозили ежегодно из Мстёры гуртовые торговцы-офени, и сотнями разносили в коробах и мешках офени-ходебщики, коробейники. И в середине XIX века всех мстерян можно было поделить на иконописцев и торговцев. Из торговцев большинство уходило осенью по первопутку во все концы России, а часть торговала в лавках самой Мстёры и на ярмарках — Холуйской, Вязниковской и Нижегородской.

А еще мстеряне кормились садами и огородами, особенно — огородами, для которых тут была подходящая почва. И во Мстёре было принято выбирать жену «не в хороводе, а в огороде».

Слобода вольготно раскинулась на пологом склоне к реке Мстёре. За рекой на версту до Клязьмы тянулись пойменные луга. А за Клязьмой и вокруг слободы синели сосновые боры.

Расстроилась Мстёра вокруг двух каменных храмов — Богоявленского собора XVII века и церкви Иоанна Милостивого, более позднего времени.

Семнадцать довольно плотно застроенных деревянных улиц Мстёры в 1832 и 1833 годах почти полностью выгорели. Невредимыми остались только каменные церкви да стены двух десятков каменных домов.

Во Мстёре застучали топоры. Новые дома строили на манер городских, с мезонинами, часто в два этажа, так что вся слобода вскоре светилась свежими срубами и пахла сосновой стружкой.

Центром ее как была до пожара, так и осталась торговая площадь возле Богоявленского храма. Тут стояли два каменных корпуса торговых рядов со складами и 72 лавками, да еще двадцать лавок, деревянных, пристроились рядышком.

На площадь смотрели окна двухэтажного каменного здания, в котором размещалось сельское управление: бурмистр (после крестьянской реформы — старшина), его помощники по сбору податей, писец, блюстители порядка. В этом же здании было церковно-приходское училище.

В слободе было несколько иконных мастерских, мастерских по прокату фольги для икон, кожевенный, кар-тофеле-паточный, поташный и кирпичный заводы, несколько фабрик — две мыльных, полотняная, миткалевая. На реке Таре, огибающей Мстёру с юга, стояло несколько мельниц.

Проживало во Мстёре четыре с половиной сотни икон-ников, пятьдесят сапожников, по два с половиной десятка кузнецов и чеканщиков.

На 350 дворов приходилось 70 лошадей, две с половиной сотни коров и несколько десятков овец, коз и свиней.

Мстёра была подлинно русским уголком. Православные мстеряне аккуратно ходили в церковь, проводили в год четыре крестовых хода. Но Мстёра наполовину была раскольничьей, и в слободе было семь кладбищ, ибо каждая раскольничья секта хоронила умерших отдельно, на своем кладбище.

По субботам и в храмовые дни в слободе устраивались ярмарки. На пристани летом шла бойкая торговля привозимыми с низовых губерний хлебом и рыбой: севрюгой, сазанами, судаками, которые мстеряне закупали большими партиями, а потом развозили, торгуя, по всей округе. Таких торговцев прозвали тут «сазанниками».

Торговцы низовых губерний возвращались домой не порожними, нагружаясь местным строевым лесом, дровами, луком, телегами и прочей деревянной утварью.

На центральной, широкой, в два порядка, Большой Миллионной улице жили в основном «первостатейные», слободчане побогаче. По ней же проходил, с юга на север, Шуйский тракт, с довольно бойким движением.