Читаем Мозаика онлайн бесплатно

Марии Павловне казалось, что она хотела поехать в Париж всегда. Еще с тех времен, когда они со школьными подружками буквально болели кино. Подружки всё больше страдали по молодым Казакову и Баталову. А её манили узкие кривые улочки с торговками в забавных белых головных уборах и с соломенными корзинами в руках, невысокие дома, совсем непохожие на те, что она привыкла видеть в своём родном городе, и совсем уж восхитительные ажурные снаружи и завораживающе-печальные внутри готические соборы. Всё это она видела в немногочисленных французских лентах, в основном историко-приключенческого жанра. Почему-то такие фильмы были в основном именно французскими. Во всяком случае, ей тогда так казалось.

Подружки штурмовали кинотеатры в дни премьер фильмов с любимыми актерами, собирали открытки с их фотографиями, ходили на творческие встречи, а Маша по нескольку раз посещала сеансы одних и тех же картин, уже не следя за сюжетом, а только разглядывая фон, место действия. Подружки Машу не понимали, но считали, что её чудачество достойно уважения.

Глебу Андреевичу, мужу Марии Павловны, Париж никогда не нравился, насколько он мог не нравится советскому человеку, который ни разу не был в этом городе. Ему, скорее, не нравилась не проходящая увлеченность супруги чем-то магическим и далеким. Хотя свою любовь к Парижу Мария Павловна никогда не афишировала, тем более, зная отношение своего мужа к этой действительно имевшейся слабости. Она замечала, как он ревниво реагировал, когда она смотрела по телевизору какие-то французские фильмы или слушала по радио одно время очень популярные в Союзе французские песни. Глеб Андреевич настолько ревновал жену к Парижу и Франции вообще, что иногда сам начинал разговор о ненавистном Париже, сам того не замечая. Выглядело это примерно так:

– Глебчик, если мы хотим в этом году на море, надо бы уже начинать списываться с хозяйкой, – говорила в начале года Мария Павловна. – Если мы, конечно, хотим в этом году снова на море…

– А куда ещё?! Есть предложения?! – Глеб Андреевич делал паузу, зная, что другие предложения едва ли последуют. – В твой Париж мы точно не поедем. Это однозначно!

– Какой Париж, что ты выдумываешь?! Причем здесь Париж?! Кто тебя туда выпустит?! Париж… Тоже мне…

– Да даже если бы выпустили – я б туда не поехал… Запомни это…

– Запомню-запомню… Вся Франция сейчас ужасно расстроилась! Как же это: так ждали товарища Курченко, так надеялись, а он вот так: «Не приеду, и всё!».

– Смейся-смейся… – Глеб Андреевич обижался и старался уткнуться в газету или сделать вид занятости ещё чем-то.

– Да ну тебя, Глеб… Как маленький ребенок, прямо… Ну, чего ты завёлся? Я ведь просто сказала, что пора уже списаться с хозяйкой… Ну, чего ты надулся?!

Шли годы, Союз развалился, и на его осколках образовались новые государства, с теми же людьми, но новыми правилами игры. Новое время принесло и новые возможности. Правда, на эти новые возможности у большинства не хватало возможностей материальных. Одной из таких возможностей стали загранпоездки. Доступны они были только «людям при деньгах» или сотрудникам относительно крупных фирм, имевших деловых партнеров за рубежом.

Ни к первой, ни ко второй категории члены семьи Курченко не относились, так что они не рассматривали всерьёз возможность какой бы то ни было загранпоездки. Для них доступность такого вида отдыха осталась на советском уровне. Да и какой там отдых… Время было такое: как-то карабкались, цеплялись, старались удержаться и ещё помочь хоть чем-то семье дочери Елены. А получалось, надо сказать, по-разному…

К концу 90-х здоровье Марии Павловны, которое и раньше не было идеальным, стало резко ухудшаться. Многодневное обследование и консультации с лучшими врачами города дали неутешительные результаты и прогнозы. Ей было назначено лечение, которое, как казалось близким Марии Павловны, здоровье не улучшало, а, скорее, наоборот. Глеб Андреевич страшно переживал. Он старался по мере своей фантазии и возможностей как-то поддержать супругу, но чувствовал, что все его попытки вызывают у жены только благодарность, но никак не отвлекают её от тяжелых мыслей. Тогда у него и родилась идея, которая ему показалась превосходной, которую одним сентябрьским вечером он нес торжественно домой, как красиво украшенный подарок, не замечая ни дождя сверху, ни луж под ногами.

– Мася, я придумал, – крикнул он с порога, даже не успев снять плащ, – Я придумал, Мася!

– Что ты там ещё придумал? – послышалось из комнаты.

– Мы с тобой поедем в Париж! Ты же так этого хотела все эти годы, помнишь?! Помнишь?! Мы купим путевку и поедем в Париж! Как же я это раньше не придумал! Господи, это же так просто!

– Ну, какой Париж, Глебушка? – Мария Павловна вышла в коридор встретить мужа. – Ты посмотри на меня! Какой мне сейчас Париж?!

– Такой же, какой был двадцать и тридцать лет назад! Всего на неделю! Неделя ничего не решит в лечении. Таблетки мы возьмем с собой… Я поговорю с доктором… Он мне сам говорил, что тебе нужны положительные эмоции! Как же я раньше не додумался!!!

– А деньги ты где возьмешь? Мы и так в долгах с этими со всеми лекарствами и процедурами…

– Это уже не твоё дело! Где надо – там возьму! Машину продам, в конце концов. И гараж вместе с ней…

– Спасибо тебе, – жена нежно поцеловала Глеба Андреевич. – Спасибо тебе, Глебушка… Но я не поеду…

– Но почему?! Всё будет хорошо! Я поеду с тобой! Ты же так давно мечтала…

– Нет, Глебушка… Париж – это город света, город-мечта. Туда нельзя ехать страдать…

– Кто тебе сказал? Уверяю тебя, в Париже много людей, которые страдают…

– Они у себя дома… Страдать надо у себя дома… А в таком состоянии, боюсь, мы друг другу не понравимся, – она улыбнулась. – Ни я ему, ни он мне. Лучше пусть всё останется, как есть. Спасибо тебе!

Когда её не стало, он долго не мог прийти в себя. Месяц он жил у дочери под предлогом «помощи с внуками». Хотя, конечно, все понимали, что Глеб Андреевич просто не может находиться в своей квартире один. Лучше всего он чувствовал себя на работе, погружаясь с головой в дела и забирая на себя всё больше и больше работы, чтобы было не продохнуть, чтобы не было времени остановиться и задуматься.

Как-то одним из вечеров, когда Глеб Андреевич уже переехал к себе, к нему пришла Елена. Они сидели на кухне, пили чай и молчали.

– Знаешь, па, – начала Елена, – я тут подумала… Мне кажется, тебе нужно съездить в Париж. Деньги я тебе дам.

– Я – в Париж? – удивился Глеб Андреевич. – Что я там забыл? И откуда это ты деньги такие возьмешь?

– Откуда я возьму деньги – моя забота. Возьму – на этот счет ты не переживай. А насчет Парижа… Мне кажется, тебе это нужно…

– Мне?!

– Мне так кажется, – пожала плечами дочь. – Подумай!

В Париж Глеб Андреевич прилетел ещё с несколькими людьми из их города. Их привезли в гостиницу и сказали, что люди из других городов, которые тоже будут в их группе, прилетают несколько позже. Поэтому встреча с гидом состоится в холле во столько-то, когда все прилетят. А пока были выданы ключи и предложено пройти в номер.

Гидом оказалось молодая симпатичная девушка по имени Светлана, которая в назначенное время в холле сообщила собравшимся о некоторых организационных моментах. Затем, она рассказала о тех экскурсиях, которые входили в программу тура, и предложила на выбор дополнительные поездки, за которые нужно было заплатить отдельно. Люди выбирали и записывались.

Глеб Андреевич подождал, пока Светлана ни освободилась, и подошел к ней.

– Добрый вечер. Я никуда не записывался, но хотел бы у вас попросить совета…

– Ну, вы хоть на бесплатные экскурсии с нами поедете?

– Не знаю, еще не решил… Я вот о чём хотел вас попросить…

– Слушаю вас.

– Вы не могли бы мне посоветовать, где погулять, чтобы увидеть тот самый Париж. Ну, вы понимаете… И, по возможности, как туда добраться.

– Конечно! Давайте так. Я вам сейчас всё расскажу и отмечу на карте. Карту потом заберете. А завтра утром после экскурсии, на которую я вам настоятельно рекомендую поехать, купим вам билеты на метро, если хотите.

Все последующие дни Глеб Андреевич уходил из отеля ранним утром после завтрака и возвращался поздним вечером. Он блуждал по бульварам и улочкам, периодически сверяясь с картой, сидел на скамейках в парках, смотрел на Сену с многочисленных мостов и ездил в метро, переходя со станции на станцию. И всё время шепотом он разговаривал. Разговаривал с Ней.

– Вот смотри, Мася, – говорил он, сидя на скамейке в парке Пале-Рояль, – какая красота! Какие цветы, ты видишь? А фонтаны?

– Смотри, какие тонкие! Как шеи балерин, – говорил он, трогая стволы деревьев на бульварах. – Тонкие шеи в ажурных металлических жабо. Сказка…

– А вот здесь жили мушкетеры, представляешь? Какие узкие улочки! Как они здесь ездили на лошадях?! Двери! Мася, ты посмотри какие двери! – Глеб Андреевич бродил в окрестностях Люксембургского сада. – Сколько же им лет?! Даже не верится…

– Мася, ты это видишь? Помнишь, сколько ты про него говорила?! – шептал он, сидя на скамейке для прихожан собора Нотр-Дам. – Вот он, смотри. Красота какая! Даже не верится… А витражи! Ты видишь эти витражи?!

– Невероятно! Просто невероятно! – говорил он, сидя на бортике фонтана во дворе Лувра. – Смотри, сколько людей… Удивительно красиво! Но внутрь давай не пойдем, хорошо? Ты не против?

– Холодные, – Глеб Андреевич касался рукой пилонов галереи Площади Вагезов, – Красный с белым. Как тебе? Представляешь здесь жил тот самый Ришелье. Вот так запросто… А двор какой!

Войдя в самолет и заняв своё место, Глеб Андреевич посмотрел в иллюминатор. За стеклом была видна серая взлётная полоса, такая же, как в любой другой точке мира.

– Ну, вот и всё, – грустно выдохнул он, – Вот, Мася, мы с тобой и съездили в Париж… Как ты давно хотела…

Меня разбудил дверной звонок. Я встал с дивана, подошел к двери и посмотрел в глазок. Сквозь карикатурно искажающую линзу глазка я увидел женщину средних лет, просто одетую, смотрящую куда-то вбок, как будто совсем не она звонила, и я случайно увидел ее на лестничной площадке.

– Кто? – не отрываясь от глазка, спросил я.

– Вам телеграмма, – довольно громко сказала женщина с лестничной площадки, повернув лицо к двери.

Я открыл дверь. Вид человека в трусах, майке и тапочках нисколько не удивил почтальона. Видно, это достаточно распространенное явление.

– Это пятнадцатая квартира?

– Да, – я несколько растерялся от такого вопроса, ведь на двери висел только один номер, четко выведенный на пластмассовом ромбике.

– Вам телеграмма, распишитесь.

Она протянула мне ручку, раскрыла какую-то тетрадь и показала пальцем место, где я должен был расписаться. Я расписался. Она вручила мне телеграмму.

– Всего хорошего, – дежурным тоном сказала женщина. Она положила тетрадь и ручку в сумку.

– А откуда телеграмма-то? – спросил я, рассматривая белый почтовый бланк с наклейными на него желтоватыми полосками.

– Посмотрите, там все написано. Кажется, из Владивостока.

– Из Владивостока?! – женщина уже спустилась на пару лестничных пролетов, так что мне ее даже не было видно, слышны были только шаги. Так что последнее мое восклицание повисло в воздухе, не будучи ни к кому обращенным.

Я закрыл дверь и снова посмотрел на телеграмму. Владивосток. Кто бы нам мог писать оттуда?

– Кто это был, Сережа? – спросила мама, выходя из кухни и вытирая руки о фартук.

– Принесли телеграмму. Из Владивостока, представляешь?!

– Это они, наверно, опять перепутали. Я им уже сто раз говорила. Пишут семерку, как единицу, и несут нам корреспонденцию 47-го дома. Это ж надо, сколько можно им говорить… Оденься, пожалуйста, и отнеси в 47-ой дом. Телеграмма, мало ли, может что-то важное и срочное.

– А мы сейчас прочитаем, важное это или нет.

– Сережа, как тебе не стыдно. Читать чужие письма просто неэтично, – мама укоризненно посмотрела на меня.

Но я уже пристально рассматривал телеграмму. С первого же взгляда стало ясно, что телеграмма необычная. Во-первых, такое количество текста в телеграмме я видел впервые. То есть привычным видом телеграммы я всегда считал несколько криво наклеенных желтоватых полос, несущих скудную, но ключевую информацию. Типа, «ПРИЛЕТАЮ ЗАВТРА ДОМОДЕДОВО ТЧК СЕРГЕЙ ТЧК» или «ПОЗДРАВЛЯЕМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ТЧК СЧАСТЬЯ ЗПТ ЗДОРОВЬЯ ТЧК МАКАРОВЫ». А здесь, всё было заклеено полосками с текстом. Во-вторых, неординарным было то, что в тексте присутствовали предлоги и местоимения, которые в обычных телеграммах всегда пропускают. А присмотревшись повнимательнее, я уловил рифмы. Это были стихи. Конечно, они не были привычно расположены в столбик, как в каком-нибудь поэтическом сборнике, но в них явно угадывались ритм и рифма.

– Мам, представляешь, телеграмма в стихах. Хочешь, прочту?

– Сережа, я же просила, отнеси эту телеграмму. Как тебе не стыдно? Неужели тебе так интересны случайные подробности чужой жизни, пусть даже в стихах…

Она не успела договорить, потому что я начал читать. Выглядело на бумаге это довольно непривычно, поэтому я пару раз останавливался, сбиваясь с поэтического ритма, и перечитывал последнюю строку. А выглядело на бумаге это вот как:

КУДА Б ДОРОГИ НИ ВЕЛИ ИЗВИЛИСТЫЙ СВОЙ ПУТЬ ЗПТ КУДА

Б НИ ПЛЫЛИ КОРАБЛИ ЗПТ ТОПИТЬ ИЛИ ТОНУТЬ ЗПТ И ЧТО Б

НИ ВЫТКАНО СУДЬБОЙ НА СЕРОЙ ТКАНИ ЛЕТ ЗПТ НЕЗРИМО

БУДУ Я С ТОБОЙ ЗПТ СО МНОЙ ТЫ ИЛИ НЕТ ТЧК

– А ведь неплохо, правда!? – я ухмыльнулся и поднял глаза на маму.

Мама стояла, облокотившись на вешалку в коридоре, бледная, как молоко, закрыв глаза, тяжело дыша и держась рукой в области сердца.

– Что с тобой? Тебе плохо? – честно говоря, я растерялся от такой резко произошедшей перемены.

– Ничего, ничего. Сейчас пройдет…

Прошло минут десять, а мама так и сидела в коридоре на принесенной мной из кухни табуретке, держалась за сердце, приговаривая: «Ничего, ничего. Сейчас пройдет. Не волнуйся». Я сидел рядом на стеллаже для обуви и решительно ничего не мог понять. Точнее почти ничего. Единственное, что мне было очевидным, что телеграмму доставили все же «по адресу». Но чтобы какая-то телеграмма, точнее какие-то два четверостишья вызвали у моей матери такую реакцию – еще 20 минут назад трудно было представить…

Корвалол все-таки помог. Разведенный почти пополам с водой и распространивший специфический свой запах на весь коридор он почти снял сердечную боль моей внезапно расчувствовавшейся мамы.

– Сережа, не нужно никуда носить эту телеграмму. Это нам.

– Знаешь, я догадался, – ухмыльнулся я, – теперь жду объяснений. Я знаю, что ты пламенно любишь поэзию, но чтобы довести себя до предынфарктного состояния от телеграммного четверостишья… И это, в общем, не Пастернак…

– Нет, это не Пастернак… Это Куприянов. Пойдем на кухню, я тебе все объясню. Наш коридор не располагает к длительному рассказу.