Читаем Москва онлайн бесплатно
Но есть сторонники так называемой трансформационной теории. Они утверждают, что, бывает, организм механически превышает пределы идеально естественного, предназначенного высшим провидением размера. Обладатели подобного мечутся, мучаются, пока какими-нибудь острейшими инструментами с опасностью для жизни не отсекают себе лишние члены – ноги там, руки, гениталии. Или просят коголибо тайком совершить этот подсудный акт. В таком вот укороченном состоянии они наконец обретают гармонию бытия идеального тела, совпадающего своими идеальным и реальным размерами. Рассказывают, что один, наиболее радикальный, укоротил себя буквально со всех сторон. Он отсек себе все, включая голову, и в блаженном состоянии анабиоза с подключенными искусственными сердцем, легкими, почкой и мозгами прожил, ликуя и радуясь, до восьмидесяти лет. После чего безболезненно скончался. Сторонники и практики подобного способа метафорического уподобления переносят эту идею на формы бытования социально-общественного и государственного организма. Всем известные громадные резекции, укорачивания людского состава они объясняют необходимыми, оправдываемыми попытками нашей страны войти в свой истинный размер. Не знаю, может быть, они правы. Может быть, есть такой закон. Но идея фантомных болей мне более понятна и близка. Когда хватаются за отсутствующую ногу и кричат: «Моя нога-аа!» – мне понятно. Или кричат: «Моя головааааа!» – мне тоже понятно.
А тогда кричали:
– Ты стукач! Стукач! Стукач!
– Что? Что? – переспрашивал с трибуны солидный грузный оратор.
– Ты стукач и подлый убийца!
– Товарищи, я не понимаю… – растерянно обращался докладчик к строгому президиуму.
– Товарищи, попросим придерживаться регламента, – приподнимался уважаемый председатель.
– Убийцы! Убийцы! – неистовствовали в зале.
– Товарищи… – тонул в криках слабый голос председательствующего.
Рассказывают, что подобное происходило везде. Буквально в каждом зале и собрании. Но особенно запомнилось действо в Московском Доме литераторов, наиболее престижном, элитарном даже, тогдашнем клубе страны. Во время выступления известного, влиятельного писателя в зале встает некто худой, заросший, немытый, небритый, пообтертый и присыпанный табаком, беззубый, с провалившимися щеками, с желтоватым цветом кожи и плешивый, сутулый, с искривленным позвоночником, переломанными носом и тазом, со слезящимися глазами, красными, воспаленными и гноящимися веками, весь обмороженный, с отслаивающейся на щеках и кончиках ушей кожей, содрогаемый кашлем, с нервным лицевым тиком, с огромными трещинами, откуда сочится сукровица, но гордый, решительный, несломленный, даже злой в своей гордости, в праведном гневе отмщения и кричит слабым голосом:
– Ты стукач! Стукач! Стукач!
– Что? Что? – растерянно переспрашивает тучный оратор.
– Он стукач! – орет из зала туберкулезный.
– Да, да! – вскакивают в зале еще несколько таких же возбужденных.
– Он посадил такого-то, такого-то и такого-то!
– Он написал доносы на всю такую-то писательскую группу!
– На такую-то редакцию. На такое-то издательство! На Управление!
– На министерство! На министра!
– На честных коммунистов и беспартийных!
– Да я… да я… – мечется на сцене толстяк. – Вон! Вон убийцу! – взрывается весь зал. – Убийцу к ответу! К столбу позора!
И выступающий исчезает.
Да, вот такое вокруг началось. Пострадавшие стали находить предателей и в своих рядах. Их выявляли, обвиняли, подвергали остракизму. А они, в свою очередь, обвиняли в том же самом этих же самых, их подозревавших и обвинявших. Подобное стало источником немыслимых компенсирующих восторгов и наслаждений. Люди просто пропадали в этом до полнейшей потери всякой сознательности. После многочасовых радений они начинали расслабленно улыбаться, слюна текла из уголков их узких морщинистых ртов. Временами их подергивало и подбрасывало.
Их восхищало в неземные пространства. Но большинство все-таки составляли простые пытатели, искатели правды и справедливости. Они честно и настойчиво допытывались достоверных фактов, истинной картины произошедших со страной трагических событий. Таких было большинство.
