Читаем Московский импрессионизм онлайн бесплатно
Конец отпуска я провел в деревне, у дальних родственников, которых не видел лет сто. Настал день, когда нужно было выбираться в столицу, где назавтра меня ожидал привычный многочасовой авиарейс на северо-восток страны, домой. Давно заметил, что если дело касается обратной дороги, то уже в аэропортах чувствую себя почти дома — именно в залах ожидания начинаю отходить от перипетий отпуска, который каждый год полощет горемыку-северянина по всей стране, а бывает и за ее пределами: родственники, море, личные дела и тому подобное. Как говорится, возможны варианты, но результат примерно один и тот же: к концу маршрута — выжатый лимон, с нелогичной, казалось бы, радостью: «Ура! — кончился отпуск!» Не все жители Большой Земли могут поверить в подобную извращенную радость, но это так.
Для того чтобы попасть в столицу из этих чертовых куличек, на которых угораздило родиться моим родственникам, мне нужно было пешком добраться до трассы; оттуда, надежнее всего — попуткой, до районного центра, от которого рукой подать до железнодорожного вокзала. И через несколько часов я в столице. В общем-то, не самый худший вариант для наших просторов. Может быть, зря я про чертовы кулички: уж если упоминать подобные мистические понятия, то уместнее относительно тех пунктов, куда я направляюсь и где постоянно проживаю.
…На трассе голосовал долго и безуспешно. Проходящие рейсовые автобусы полными проносились мимо, частники не удостаивали меня даже взглядом. Рядом со мной, на обочине, под сенью разлапистого клена, умещаясь на одном корявом длинном бревне, сидело и скучало несколько старушек. Перед этими деревенскими бизнесвуменами на ящиках и чурбаках, теснились ведерки с овощами и фруктами, банки с медом и вареньем, бутылки с различными «колами», блоки сигарет.
Настроение начинало портиться, я стал чаще посматривать на часы, ходить взад-вперед, вдоль этого придорожного базарчика, видимо, определенным образом, развлекая старушек, давая им пищу для свежих размышлений и шушуканья. Заметно было, что их внимание привлекал не столько я, сколько мой чемоданчик, купленный в прошлом году в Турции, который, наверное, сейчас придавал моей персоне респектабельный вид. Одна из старушек, наконец, сказала громко, обращаясь ко мне:
— Деревня наша уже годков сорок как бесперспективная, ага. Даже остановок нет, автобусы идут, — как будто и нет ничего, а нам, если чего, — ехай как хочешь. А ты, сынок, либо под дачу участок ищешь? Вид у тебя справный, ты случаем не депутат? Сказал бы за нас слово там. Сейчас многие зачали развалюхи наши под дачи раскупать. И то! Может, остановка появится!.. И дорогу бы нам, в деревню, смостили бы, а то, как дождь…
Я успел удивиться только тому, как четко произнесено слово «бесперспективная», видимо, въелось за десятки лет. В это время рядом тормознула легковушка, из которой вышел водитель и, с вопросом о стоимости сигарет, направился прямиком к старушке, которая только что держала короткую, но очень содержательную речь. Прежде чем я дождался, когда хозяин машины сделает покупку, чтобы после этого обратиться к нему со своим пассажирским вопросом, старушка отличилась еще раз, посуетившись за страждущего:
— Возьми депутата до района, — она указала на меня, — а то усохнет тут.
Водитель, решительными движениями открывая — нет, скорее взрывая крупными пальцами только что купленную пачку, осмотрел меня с ног до головы. Вставил сигарету в рот и спросил грозным басом:
— Москвич?..
Заражаясь его решительностью и подспудно догадываясь, что утвердительный ответ мог бы сулить что-то совсем неприемлемое для моих планов, я категорично замотал головой в стороны. И чтобы отринуть даже теоретически возможные сомнения, добавил:
— Ни в коем случае!
Водитель поколебался, затем, выразительно взглянув на бабусю, показывая, что выполняет исключительно ее просьбу, бросил:
— Ладно, поехали.
После того, как мой чемодан улегся в багажник, я кинулся было к задней двери, демонстрируя не только покладистость, но и скромность. Однако водитель скорректировал мои действия:
— Рядом со мной.
Уж не кинолог ли он, подумал я, послушно усаживаясь на первое сиденье и, упреждая замечание, аккуратно пристегнулся.
В динамике, какую я мог наблюдать уже в течение нескольких минут, водитель представлял собой человека с сильными резкими движениями, что не характерно для крупных людей, к которым его можно было отнести без сомнений. Он был гораздо выше меня, и если учесть его почтенный возраст, то размах плеч и особенно их округлость, подчеркнутая плотно облегающей тенниской, поражали атлетичностью. Руль терялся в могучих руках, да и вся кабина автомобиля, сконструированная под средние размеры, была ему маловата. Чтобы видеть дорогу, он принуждался втягивать в плечи массивную седеющую голову, что придавало ему вид настороженного, но уверенного льва.
— Вообще-то я извозом не занимаюсь, — осведомил водитель, когда мы проехали первый километр. — И вообще не беру попутчиков. Практически.
— Спасибо. — Я не знал, как благодарить спасителя за сделанное исключение.
— «Спасибо» — это много, а вот троячок был бы в самый раз! — пошутил водитель, явно смягчаясь. — А вы точно не москвич?
— Ну, что вы!.. — только и нашелся я. — Кстати, насчет оплаты…
— Вид у вас какой-то… нерядовой, как принято говорить, — перебил водитель. — Хотя машина у меня снаружи тоже — как новая, кузов недавно из ремонта. А в театре вы случайно не играете?
— Спасибо за сравнение с кузовом!.. — Признаться, мне сделалось обидно: — Скажите, неужели я так похож на притворщика? Честное слово: я через Москву только езжу и летаю. — И посетовал абсолютно искренне: — Что поделаешь, такая у нас в стране транспортная схема. Не гибкая! Хотите, паспорт покажу: происхождение, прописка?
— Не надо. Не обижайтесь, я насчет театра не в том смысле. Я имел ввиду буквальное: ведь может же быть мой пассажир, например, артистом какого-нибудь театра или, там, студии?
— Вполне!
— И я о том же! Тем более, на кого-то «телепузика» вы определенно смахиваете.
— Это у меня лицо такое, распространенное, — примирительно пошутил я, хотя всегда считал, что физиономия у меня в меру своеобразная. Не так чтобы чересчур оригинальная, броская, так сказать, из ряда вон выходящая, но все-таки… Однако пора сменить тему — просматривалась скорая перспектива перехода на мою нескладную фигуру и лысеющую голову: — Так сколько я вам буду должен?
— Все зависит от того, куда путь держите. Ну, куда ж ты лезешь, Анна Каренина! — Последнее предназначалось пешеходу, неловко форсирующему проезжую часть. Водитель, притормозив и пригнувшись, так, чтобы его лучше было видно снаружи, постучал кулаком по своему лбу, а затем по рулю в пластиковой оплетке. — Жить надоело, так иди к поезду, машинисту за тебя ничего не будет! И куда, значит? — это опять мне: автомобиль рванул дальше.
— Так вот как раз к поезду, — мне показалось, что я удачно ответил. — А далее в любимую вами Москву, в «Шереметьево».
— Надо же! — почти весело отозвался водитель, — как нам с вами по пути! Бывают же счастливые совпадения! Я дочку еду встречать туда же. Можно мне с вами?
— Можно! — Я с удовольствием поддержал игру. — Только это, по-видимому, будет очень дорого стоить?
— Ну, что вы! Грех с хороших людей шкуру драть. В денежном выражении это будет всего лишь, допустим, стоимость плацкартного билета от ближайшей жэ-дэ станции до Москвы. Плата за амортизацию железа и бензин. Можно я подумаю? — он состроил задумчивое лицо.
— Зачем думать, соглашайтесь сразу, я не против.
— По рукам. Считайте, что уже едем. Значит, к черту железнодорожный вокзал! — минуем его. Можете курить, если хотите.
Из всего можно было сделать вывод, что разрешение курить означало в этом салоне, если не особое, то непредвзятое отношение к пассажиру, что меня вполне устраивало. Наконец я мог расслабиться. Закурил и стал с удовольствием наблюдать картинки бесконечного фильма, который, то пестрыми клипами, то однообразными длиннотами, мчал мимо нашего старенького с новым кузовом авто. Водитель опять проявил оригинальность. На этот раз своим безмолвием, которое нелогично последовало вслед за знаками, как показалось, расположения ко мне. Из скромности тих был и я, но через полчаса все же решил нарушить молчание:
— Я заметил, что вы неравнодушны к москвичам и театральной деятельности. Условно, конечно. Я сильно ошибся?
Водитель ухмыльнулся:
— Вы, случаем, не следователь?
— Нет-нет, слава богу, не москвич, не следователь и в самодеятельности не играю. Просто ваши, если можно сказать, предпочтения стали просматриваться в самом начале нашего знакомства: москвич, артист… Анна Каренина… А что касается меня, то я далек от всего того, к чему вы неравнодушны: обыкновенный инженер, нефтяник, Крайний Север.
— Я примерно то же самое: и-тэ-эр, Новолипецкий металлургический… Приятно иметь дело с коллегой, даже с края света. — Водитель с явным удовольствием глубоко боднул в мою сторону. Остатки льда в наших отношениях благополучно растаяли: — Я всегда считал, что инженер это все равно, что офицер. И слово «инженер», уверен, должно звучать так же гордо. Ведь все люди со звездами на погонах, начиная от младшего лейтенанта до маршала, в принципе, — офицеры. Так и наш брат. Согласны?
— Невозможно не согласиться.
— А что касается москвичей, то… — Водитель перешел на доверительный тон, сморщив лицо как от лимона: — Вы верно подметили: не люблю я их! Мало того, всегда подозреваю эту категорию людей в неискренности и вероломстве, то есть в источнике потенциальной опасности.
— Вот как! — Пожалуй, с самой службы в армии мне не приходилось сталкиваться с подобным максимализмом, тем более что решительные суждения исходили из уст убеленного сединами человека. — Очень сурово. Но ведь для подобного обобщения, в нашем с вами возрасте, нужны веские основания? Например, что значит — «категория людей»?
Судя по затянувшейся паузе и глубокомысленности, которой, к моему удовольствию, озарялось лицо водителя, теряя угрюмость и приобретая несколько озабоченные черты, мой собеседник перестраивался с категоричного лада на дискуссионный. И уже первая фраза уверила меня в том, что далее последует разговор двух уважающих друг друга инженеров:
— Если руководствоваться презумпцией невиновности, то я, наверное, не прав. Другой вопрос: нужны ли мне, как личности, в конкретном случае юридические подходы? Отвечаю: нет. Ведь мы не на суде, и я не обвинитель. Я не призываю со мной соглашаться. Мои ощущения касаются только меня. И что об этом думают юристы — мне на это, извините, наплевать. Не люблю — и все тут!
— И все-таки, чем москвичи вам насолили?
— Рассказывать можно очень много, дороги не хватит. Особенно, если обобщать опыт всех моих сотрудников, друзей и так далее. Но я просто про сугубо личные отношения расскажу, идет?
— Сделайте одолжение!
— Ну, вот, например, случай, который потряс, буквально ранил… Удар пустяковый, а рана глубокая. Ехал я как-то вот так же, дочку встречать. Она у меня, кстати, тоже инженер на нашем комбинате, сбытом продукции занимается, часто в командировках. До Москвы километров полста оставалось. А погода мерзкая, можете представить: ранняя весна, облачно, серо, дождик накрапывает, ветерок пронизывающий… И вот голосует какой-то парень, с дипломатом. Я без настроения, не хотел останавливать. А мимо проезжаю, глянул в окно, жалко стало: скрюченный, лицо — чуть не плачет. Тормознул, даже задним ходом сдал: садись, говорю. Он шмыг на заднее сиденье. Нельзя ли, говорит, побыстрее? — а сам зубами щелкает. Я ему: и так, мол, быстро еду, а что случилось? Он мне: я, говорит, актер с такого-то театра, название забыл; на спектакль опаздываю. Премьера, «Анна Каренина», играю Вронского, дублера нет. Собрался весь бомонд, в правительственные ложи приглашены соответствующие персоны. И все в таком духе. Ну, я, конечно, притопил — пару раз чуть не перевернулся, честно. А как же! Рядом, понимаешь, Вронский сидит, к Анне Карениной опаздывает, бомонд, богема и прочее. Ответственность! Еду, а этот самый Вронский оклемался, соловьем заливается, рассказывает про своих знакомых-актеров. Народных артистов «толиками», «сашами», «зойками» называет. Развалился на сиденье, сигару вонючую курит, такую смоляную завесу устроил, что мне его в зеркало и не видно. Ну, ладно, доехали до Москвы, я его даже до метро довез, денег за дорогу не спросил, — совестно было с Вронским о такой мелочи толковать, сами понимаете. Он же, как ни в чем не бывало: спасибо, выскочил и был таков…
Водитель закурил сигарету, хотя только минуту назад отправил за борт окурок. В клубах нового дыма, прицокивая языком, несколько раз дернул головой, как бы снова и снова разжигая в себе прошлое критическое изумление. Пробормотав: «Ну, дурак он и есть дурак!» — громко продолжил:
— Дочку я встретил, двинули обратно, на Липецк, домой. А у дочки моей, надо сказать, выработалась привычка: садится на заднее сиденье, а там у меня всегда для нее термос с мятным чаем и пакетик с ее любимыми липецкими сырками; я их тоже люблю. Можно сказать, условный рефлекс: с самолета в папину машину — домом запахло, сырок съела — совсем дома, как она говорит. Ну, дите оно и есть дите! Так вот, как обычно, тронулись от аэропорта. Она щебечет, рассказывает, где была, что видела. Чуть позже спрашивает: папа, во-первых, что-то я сырков здесь не нахожу, а во-вторых, ты, что — кубинские сигары начал курить? Я смеюсь: да нет, дочь, это граф, Лешка Вронский, надымил, а сырки там же, на сиденье, смотри лучше, где же им быть! Может, под ноги завалились. Настроение, прямо скажу, отличное. Вы меня понимаете: дочку-умницу встретил, душа радуется!.. Да и распогодилось! А она мне опять: все хорошо, папа, но где все-таки?..
Здесь водитель выразительно глянул на меня:
— Думаю, дальше рассказывать излишне, финал этой фарс-трагедии ясен, фанфары! Как я уже говорил: удар — пустяк, а рана глубока. С тех пор практически не беру попутчиков. Понимаю, что, возможно, неплохой человек голосует, но ничего с собой поделать не могу, проезжаю мимо. Вот так, благодаря одному «вронскому» сколько людей ни за что страдают. — Он неожиданно рассмеялся, забросив голову назад, немного испугав меня таким резким переходом: — А что положительного, то стал после этого в центральных газетах почитывать рубрики о театральной жизни!.. Да! Умора! Теперь, при случае, могу фамилиями или терминами соответствующими козырнуть! — Давясь от смеха, голосом диктора он возвестил: — «На подмостках „Мариинки“ — премьера!», «Спектакль увидел рампу!..», «Микс из мелодрамы», «Прихотливая фабула»! — Затем резко перешел на фамильярный тон: — Как говорят мои друзья Алик Табаков, Кирюша Лавров и Машка Плисецкая!..
Я поддержал нервное веселье рассказчика ровно столько, сколько нужно было для его полного успокоения. Затем вновь попытался воззвать к разуму:
