<p>Московские мастера</p><p>Журнал искусств</p>Московские мастера не знают иного искусства, кроме того, которое они создают сами сейчас. Изобретая форму, поэты помнят о лиризме, художники о живописности, музыканты о музыкальности. Москва, создавшая русское искусство, любуется мастерством своих художников, поэтов и музыкантов. «Московские Мастера» начинают выходить с тысяча девятьсот шестнадцатого года.
<p>Стихи</p><p>Велимир Хлебников</p><p>«Эта осень такая заячья…»</p>Эта осень такая заячья,
И глазу границы не вывести
Робкой осени и зайца пугливости.
Окраскою желтой хитер
Осени желтой житер.
От гривы до гребли
Всюду мертвые листья и стебли.
И глаз остановится, слепо не зная чья,
Осени шкурка, или же заячья.
<p>«Ни хрупкие тени Японии…»</p>Ни хрупкие тени Японии,
Ни вы, сладкозвучные Индии дщери,
Не могут звучать похороннее,
Чем речи последней вечери.
Пред смертью жизнь мелькает снова.
Но очень скоро и иначе
И это правило – основа
Для пляски смерти и удачи.
<p>Бенедикт Лившиц</p><p>Петроград</p>(Из цикла «Болотная медуза»)А если судорог медузы,Зажатой в царственной руке,Слабее каменные узы,Почиющие на реке?И ты, вершитель, не насытишьТуман цветами чугуна –Страмотный дым, болотный Китеж,С балтийского подъятый дна?Лети, лети на темном звере,Наездник с бешеным лицом:Уже вскипает левый берегЗимне-дворцовым багрецом!Не вопль медузы ль над тобою:Из поволоки синевы –За петропавловской пальбоюСердцебиение Невы?..<p>Фонтанка</p>Асфальтовая дрожь и пенаПод мостом: двести лет назадТы, по змеиному надменна,Вползла в новорожденный град.И днесь не могут коноводыСдержать ужаленных коней:Твои мучительные водыЗвериных мускулов сильней.Что – венетийское потомствоИ трубачей фронтонных ложь,Когда, как хрия вероломства,Ты от дворцов переползешь,Под плоскогорьем Клодта, НевскийИ, сквозь рябые чернышиДотянешься, как Достоевский,До дна простуженной души!<p>Дворцовая площадь</p>Копыта в воздухе, и сводПунцовокаменной гортани,И роковой огневоротЗакатом опоенных зданий:Должны из царства багрецаИзвергнутые чужестранцыБежать от пламени дворцаКак черные протуберанцы.Не цвет медузиной груди,Но сердце, хлещущее кровью,Лежит на круглой площади,Да не осудят участь вдовью!И кто же, русский, не поймет,Какое сердце в сером теле,Когда столпа державный взлет –Лишь ось кровавой карусели?Лишь ропоты твои, Нева,Как отплеск, радующий слабо,Лелеет гордая вдоваПод куполом бескровным Штаба:Заутра бросится гонецВ сирень морскую, в серый вырез –И расцветает, наконец,Златой адмиралтейский ирис!<p>Сам. Вермель</p><p>Из цикла «Tristia»</p>1.Ф. В. И.
В камине черный уголь болен.Нос вытянуть – орлиней стал.А губы, голодая,Вспоминают кожу.Металл к любви моей прижмите,– Ушибся я, –Боюсь остаться с синяком…Уйду и раскидаю рукиПо знакомым.А завтра к вечеруПриду опять стучаться в холода.2.Милая,Хочешь, я тебя вылечуПо ХлебниковуВзглядом оленя?Ты показываешь пальцем на шею…Если и больно это было –То и я не смеялся ведь.Я люблю не знать ничего,Когда на моей ладониТвое бедро,И подбородок спрятан.А ты,Не знаю, зачем же вдругОбеспокоила меня вопросом:– А ты мои родинкиВсе знаешь?3.Дм. Вараввину.
Нижняя губа срезана,Слова все нежные и высокие,Каждое в готическом футляреИ колется.Молодая, ничего не знающая.Груди фунтовые висят, уже скучая,И вянут.Но движенья девичьи,Каждое рождается всегда вновь,И, родившись, умирает.Глаза маленькие, в масле,С продавленной синевойВкруг единственных ресниц.В черной аллее, никто не поверитМоей любви,И я извиняюсь за то, чтоНесколько грубееДругих джентльменовПристану.4.Как чаю в блюдце,Холодно мне в твоем рту,Поясом с бедерТвои ноздри закрою –Дрожь ног за любовь приму.5.И кожей одной и то ты единственна.<p>Рюрик Ивнев</p><p>«Господи! Господи! Господи! Темный свод небес…»</p>Господи! Господи! Господи! Темный свод небес,Монастырская душная келья,Мне в холодное, мертвое сердцеПолоумный и сладкий бесЛьет преступное, сладкое зелье.Неужели бритвой зарезаться?Господи! Господи! Господи! Гордый, злой, пустойДух пляшет в несчастном телеИ выпячивает свои губы.Одинокий и холостой –Я в своей холостой постелеБуду мертвым, колючим, грубым…<p>«Поют глупые птицы…»</p>Поют глупые птицы,Тает кружевной снег,Трескаются хрустальные льдинки,Пляшут солнечные паутинки.На набережной ругаются не злобноГрузчики песка и кирпича.Такое голубое небо,Как будто на гениальной картине.Изображающей боль и радостьКольцеобразной весны.Мне хочется кружиться до смертиВокруг поскрипывающих деревьевИ подбрасывать камушки в воздухСовершенно прозрачный и голубой.<p>Тихон Чурилин</p><p>Яркий ягненок</p>ПоэмаВступление.1. Из города горнего, где легкие лебедиНа луч черноогненный воду сменялиИ так и забылися в старческом лепете –Я вывел свой яркий и яростный ялик.5. О, див далечайший, – детство печальное,Кольцом тебя слободы въявь окружали.А древнее озеро, лоно венчальное,Затмилось от дыма и дива кружала.9. Трактирное действо, – ты див изумительный.Ягненок ярчайший, я там и учился.И в мозг мой, как в море, поток твой стремительный,Все льется и бьется – сквозь смерть просочился.13. Там люди как лебеди – черные, старые,Там хор очарованный кругом кружала.Я дальний, отверженный, – я царство вам даруюВы, нежные нежити, в жуть ваших жалоб.17. О, черное озеро! Красным те пламенемСтаринный кирпичник кроваво обрамил.И небо сторазно сверкающим знаменемПлывет и недвижно, как тронное правило,21. Над зданием. Знаменем! Знаменье дивное –Вы в озере скверну великую зрели,Вы, люди нелепые, плесень противная.Нет, очи открытые диво прозрели:24. Да, озеро очное действо трактирное.Вы, бороды, волосы, разные масти –Тростник огнепышащий, пламя всемирное.Вы в недрах народных извечные снасти.<p>Укромный ужин</p>Из книги «Март-младенец».Пришел, умылся, светлый сверток взял,Достал кусочки, близкие ужасно.Вложил в уста и стал апрельски ал,Взволнован тихо, теплый ежечасно.И мертвый март, я чую, снова жив,Но жив желанно, рост роскошный возле.Я плачу светло – я, уже не мне,Впервые в темь огонь апрельский розлив.<p>Первый грех</p>Первый грех против марта – мертвею.О, маца мертвородная, страшно….Светлый свет позабывчиво веюСнова, снова, – на новые брашна.Миртом март, помертвев, покрываю.Милый мирт мой – ты лавр жестколистный.Знает сердце: (скрывает) – срываюЯ последний аканф нелучистый.<p>Давид Бурлюк</p><p>Монолог уличновстречного</p>Н. Н. Евреинову.
Камни, стены, чугунные решетки…
Что ждать? Кого искать?…
Он:
– «Люблю рассматривать, блуждая, души витрин,
Всегда нарядные представительно;
Я фантазер ведь, покаюсь, немного действительно.
И времени своему господин.
– Здесь этой – ажурные дамские панталоны
И корсеты, не жмущие ничьих боков –
(Руки упорных холостяков);
……пылким любовникам вечные препоны;
А вот: это для меня важнее, «все что угодно дамской ноге»!..
Я так давно обувь ищу Сатирессе
Знаете… встретил ее экспрессе,
Идущем русской зимней пурге….
– Не могу сказать, каком она роде:
Не то солнечный луч, не то туман…
Разбросив запахи лесных полян,
Она была одета шикарно «по моде»,
А когда топоча побежала панели буфету,
Я вдруг заметил: да ведь она босиком!!
Мечусь теперь, мечусь по свету,
Озабочен ее башмаком…
И сколько не видел столичных витрин,
Заметьте, башмачник забыл о копытце!.
Для всяких размеров старался аршин,
Но все это даме моей не годится….
Окончательно…
<p>«Кинулся – камни, в щелях живут скорпионы…»</p>Кинулся – камни, в щелях живут скорпионы…
Бросился бездну, а зубы проворной акулы…
Скрыться высотах? – разбойников хищных аулы.
Всюду таится Дух Гибели вечнобессонной!
<p>Веер весны</p>Посв. Сам. Вермель.
