Читаем Москаль онлайн бесплатно

Четыре ступени вниз. Дверь покорно и беззвучно распахивается. Сводчатый потолок полуподвала. Накурено до синевы. Гудят неприятные кабацкие голоса. Направо стойка. Улыбающийся мужчина в белом фартуке протирает пивную кружку. Хоть и улыбается, но понятно, что нам он не рад. Мне и отцу, который ведет меня, ребенка, за руку.

— Что угодно пану офицеру?

— Ты же знаешь! — отвечает отец. Он одет сегодня странно, даже мне немного неловко за него: галифе, начищенные хромовые сапоги, подтяжки на голое тело и парадная фуражка на голове. Отец мой невысок ростом, сухощав, но у него очень выразительная мускулатура, которой я горжусь.

Кабатчик ставит перед отцом граненый стаканчик и наливает в него горилку из квадратной бутылки. И тут сзади раздается нахальный голос, отчетливо выделяющийся из общего гула:

— А што бы гэта была за фурага, хлопцы, и што бы гэтага могло сидети под ей?

И тут же следует трусливый ответ:

— Роги!

И — всеобщий хохот.

Отец медленно выпивает горилку, держа мизинец на отлете. Откусывает половину конфетки, услужливо пододвинутой кабатчиком на уже развернутом фантике. Смотрит на меня, и я вижу, что глаза у него совершенно пьяные. И понятно, что не от водки. Он поворачивается к залу. За длинным столом, обращенным к нам торцом, справа и слева сидят крепкие мужики, облаченные в допотопную, по моему мнению, одежду — свитки, жупаны, бог их знает. Сидят, наклонив крупные, странно подстриженные головы — копна волос на макушке и на лбу и голые виски. Жуют, сопят, молчат. Никто даже глазом не сверкнул.

— А ну, встань кто говорил!

Молчат. И зачинщик, и его прихлебатель, и все, кто смеялся.

Отец презрительно сплевывает сладкую слюну под ножки столу и громко произносит на весь закуренный подвал:

— Быдло!

И тогда поднимаются сразу трое — тяжело, угрожающе размазывая усищи кулаками. Остальные то ли гудят, то ли храпят, обжигая нас взглядами.

Драка получается неинтересная. Обидчики не догадываются навалить скопом, приближаются к отцу по очереди, с разрывом в несколько секунд, а ему этого достаточно. Он двигается раза в четыре быстрее, мгновенно наносит убийственные удары, как будто в руках два молота, и «фурага» на его голове даже не меняет положения. И вот уже паны в жупанах некрасиво валяются подле стойки и жалостливо стонут:

— Пане офицере! Пане офицере!

Отец выпивает второй стакан горилки — еще медленнее, чем первый, берет меня за руку, и мы выходим вон. Ступенек, с которых все началось, почему–то нет, а в свободной руке у меня леденец на палочке. Кто мне его подсунул? Я пытаюсь его бросить, но он прилип к пальцам, и у меня ничего не получается.

Бледная полоса между задернутыми шторами не спасала положения в темной комнате. В углу на широкой кровати спал, судя по звукам, пьяный. Посреди комнаты стояли трое в мокрых плащах. Плечо того, что был ближе к окну, смутно поблескивало. Они только что вошли, глаза их медленно привыкали к темноте. Спящий был невидим под громоздившимся горой одеялом.

— Дир Сергеевич! — неуверенно окликнул стоявший в середине строя. — Дир Сергеевич, вы спите?

Одеяло зашевелилось, среди складок мелькнул и вновь исчез нос. Лежащий громко сглотнул пересохшей глоткой и выдавил:

— Рыбак, зажги свет.

Один из черных плащей подошел к столику у кровати, пошарил по нему рукой в перчатке. Низенькая настольная лампа озарила гостиничный номер со следами пьяного загула.

— Пить, — потребовал Дир Сергеевич.

Все тот же Рыбак, крупный человек с круглой головой, замедленными движениями начал поднимать бутылки, лежавшие и стоявшие на столе. Пусто. Тогда он прошел в туалет и вернулся со стаканом водопроводной воды.

— Пива! — запротестовал человек в одеяле.

— Нет, Дир Сергеевич, — возразил старший, — пиво будет позже, сначала вы нас выслушаете.

Бедолага схватил похмельной рукой стакан и, чтобы не стучать зубами по стеклу, с удивительной скоростью и точностью вылил в рот все его содержимое.

— Говори, Елагин, говори.

Начальник службы безопасности «Стройинжиниринга» обвел взглядом номер, явно медля.

— Что? — недовольно спросил Дир Мозгалев, младший брат владельца упомянутой фирмы. Он сидел, подобрав под себя ноги, накрыв одеялом голову, клинышек интеллигентской бородки жалко торчал вперед, глаза мучительно блестели под стеганым сводом.

— Найкраще тут дюже не размовлять, — встрял третий плащ, финдиректор «Стройинжиниринга» Валентин Кечин. — Я правильно говорю, Рома?

Рыбак, первый зам Елагина, тихо осклабился и кивнул: мол, вы говорите довольно правильно на украинской державной мове, уважаемый Валентин Валентинович. На другие смыслы, заключенные в вопросе финдиректора, он не счел нужным реагировать. Не принимать же всерьез намек на то, что если он, Рыбак, украинец, то обязательно и предатель.

Накануне эти четверо прилетели в Киев, где несколькими днями ранее бесследно исчез в коридорах местной власти подлинный глава «Стройинжиниринга» Аскольд Мозгалев. Отправился подписать согласованный договор с некими киевскими чинами и денежными мешками — и канул. Траекторию его движения по днепровской столице удалось проследить от аэропорта до входной двери одного из административных зданий. Что произошло внутри, оставалось пока загадкой. Удалось лишь установить, что криминальные структуры к этому делу вроде бы не причастны. Значит, сработали структуры властные. Деятельность первых оказалась куда прозрачнее, чем работа вторых. Кто? Ментовка? Прокуратура? Чтобы выяснить это, и десантировалась в Киеве московская группа. Дир Сергеевич не имел прямого отношения в работе фирмы брата, но настоял на участии в операции на правах единственного близкого родственника, а стало быть, и главного наследника в случае чего, не дай бог. Участие его свелось, впрочем, к распиванию коньяков и зычному антиукраинскому манифестированию в пределах номера.

Остальные трое тут же разлетелись по правительственным кварталам в надежде обнаружить следы исчезнувшего шефа и выяснить условия, на которых он может быть возвращен к нормальной жизни. И Кечин, и Елагин, и Рыбак, да и весь совет директоров не сомневались, что акция украинских властей носит чисто коммерческий характер. Все помнили, как легко, словно по маслу проходили согласования и подписания предварительных бумаг. Опыт подсказывал, что без шероховатостей и заусенцев в таких делах не бывает. Строительство завода по сжижению газового конденсата не могут отдать какой–то зарубежной, особенно российской фирме, просто на основании выигрыша ею официального тендера. Кечин, укладываясь в частную клинику, наставлял своего помощника Бурду, сопровождавшего шефа в этой поездке: «Ты должен нащупать подводный камень до того, как вы на него натолкнетесь». Словом, все понимали, некая перипетия в последний момент возникнет, придется распаковывать кубышку для неофициальных подношений… Но чтобы такое… Что–то уж слишком нагло. Большие деньги всегда повязаны с большой властью, но не до такой же степени. Это уже даже не рэкет. Или рэкетиром выступает само государство?

— Вот список. — Елагин протянул лист бумаги. — Тут все, с кем удалось поговорить, и краткое резюме беседы.

— Нет–нет, — закапризничал младший Мозгалев. — Не могу читать. Глаза…

— Говорить вслух нежелательно, — непреклонно покачал головой Елагин. — Мы так и не поняли, кто тут при чем, не хотелось бы втягивать в наши дела посторонних.

Лучше платить одной структуре, чем трем или четырем, подумал Кечин. что подумал Рыбак — понять было труднее. Он старался держаться в тени. Это в его прямые обязанности входило обеспечение безопасности последней поездки шефа. А он переложил все на подчиненных, а они все провалили, и теперь ситуация выглядела подозрительно.

— Откройте окно… — проныл «наследник».

Рыбак, как младший по чину, тут же направился к окну и распахнул шторы. Намного лучше не стало. За окном стоял такой туман, что его можно было черпать ложкой.

Дир Сергеевич щурился, морщился, рылся в пегой бородке, но все же продвигался по тексту.

— И что это значит? — вопросил он недовольно, дочитав, и тут же начал сам себе отвечать: — Никто ничего не знает! Никто не виноват! Значит — виноваты все! Все умывают руки, значит — у всех руки… — Не договорив, «наследник» отбросил одеяло через голову назад, спрыгнул с кровати и на бледных худых ногах побежал к окну, подсмыкнув по ходу трусы и тыча острыми нервными пальцами в сторону тумана. — Вы тут пока ездили, челом били, спасибо вам, я окончательно все понял: Украина — страна–бандит! Бандит и предатель! Вернее, ее вообще еще нет. Я… — Он резко вернулся к кровати, сунул руку за спинку и вытащил продолговатый баллончик. — Знаете, что это?

Трое гостей одновременно, с разной, правда, степенью выраженности пожали плечами.

— Краска для граффити. Я часа два назад спускался вниз и уже тогда все понял. Все! Я хотел на постаменте этой дуры… — Он опять ткнул в сторону окна, где вдруг как по заказу в туманном ущелье показалась статуя местной свободы с чем–то позолоченным в руках. — …хотел написать правду. А знаете, какая правда здесь и сейчас самая важная? Я минут двадцать бегал в тумане и не нашел — соображаете? — не нашел дуры на колонне. Вот из окна ее видно, а на самом деле ее нет. Независимости Украины — нет! Только видимость независимости. Все в тумане. И Аскольдик сейчас тоже тонет в этом украинском тумане.

Елагин, Кечин и Рыбак терпеливо ждали, каким образом похмельный ум свяжет продекларированные им мысли в единую идею. Дир Сергеевич понял, чего от него ждут, набрал в грудь воздуха и, набычившись, поглядел на них:

— Не поняли?

Никто не ответил.

— Просто же. Мы теперь воюем за моего брата не против местного коррумпированного МВД или как оно там, не против ихней кривой прокуратуры, не против ихнего комитета, не против гадов в администрации или в думе–раде. Нет! Украина вся виновата, что такая. И с нас им нужен не кусок акций, не взятки–гладки, они нас хотят сожрать полностью. Потому что мы сами по себе, понятно? Если мы вытащим Аскольда, это будет чудо. Они хотят растворить его в этом тумане. Мы, конечно, пожалуемся в свою прокуратуру, думу–раду?

В кармане у Кечина зазвонил телефон. Валентин Валентинович с облегчением полез за ним. Разглагольствования «наследника» его уже утомили. Елагин и Рыбак тоже с готовностью повернулись в сторону прорывающейся к ним информации. Всех неприятно задело, что освобождение старшего Мозгалева не вероятнее чуда.

— Это Бурда, — сообщил Кечин. — Я выйду к нему в коридор.

Когда финансист вышел, внезапно обессилевший «наследник» сел на кровать.

— Сон мне приснился перед самым вашим приходом, — произнес он. — Странный очень. Как будто я с отцом, мне лет пять, вхожу в трактир хохляцкий где–то там… Мы же служили там, в Западении, городок Дубно. Мы входим, и нам хамят страшно, вся толпа против нас. И тут батя как начнет их метелить!

— Что же тут странного? — спросил Елагин, краем глаза наблюдая за невозмутимым Рыбаком.

— А то, что не мог я ходить с отцом по хохляцким забегаловкам. Я родился через восемь месяцев после его смерти. Мне Колька, Аскольд в смысле, рассказывал, как они путешествовали по заведениям в местечке. И никогда по пояс голым, всегда портупея, все блестит…

Елагин не успел переспросить, что значит «по пояс голым», в номер быстро вошел Кечин.

— Так и знал, — тут же начал он, — изолятор шестьдесят дробь одиннадцать.

— Где это?

— Говорят, где–то под Полтавой, товарищ майор.

— Это для шведов, что ли? — пошутил Дир Сергеевич, напоминая присутствующим, что он по образованию историк.

На него даже не взглянули.

— Молодец, Бурда, — сказал майор Елагин.

— Заглаживает вину, сученыш, — процедил сквозь зубы Кечин. — Говорил я ему! Это он нашел человека, согласившегося взять деньги. А ведь до того… — Финансист повернулся к наследнику. — …Ведь до того никому ничего не удалось всучить. Не берут — и все. Прямо Люксембург какой–то.

Младший Мозгалев кивнул понурой головой.

— Это только подтверждает мою правоту — все в сговоре. Чтобы хохлы да отказались взять деньги! Значит, рассчитывают огрести поболее ваших тощих пачек.

— Выезжаем прямо сейчас. — Елагин запахнул полы плаща.

— На чем?

— На наших танках, Дир Сергеевич. Вася Софрончук с напарником уже перегнали сюда два джипа. Без собственных колес тут нельзя.

«Собственные колеса» методично поедали украинский асфальт. «Наследник» полулежал в задней части салона отделенный от водительского сиденья стеклянной перегородкой. Рядом с ним сидел Елагин, неотрывно глядя в боковое стекло, время от времени стирая с него алкогольный пот, что испаряли ноздри Дира Сергеевича. А можно еще было подумать, что это его легкие отдают туман, которого он сверх меры наглотался на площади Независимости перед отелем «Украина». Местная темнота по качеству не уступала местному туману. Только цепочки и маленькие рои острых огоньков проносились за потным стеклом. Что они освещают, темнота не давала разобрать, огоньки наводили на мысль о застрявших на лету падучих звездах. В их мерцании чувствовалось напряжение, как будто они хотят кануть в черноземе ночи, но что–то им упорно препятствует.

Дир Сергеевич не интересовался сочной чернотой, в которой мощно перемещался его черный автомобиль. Он подобрался и затих, как личинка, но внутри шла невидимая работа, и он вдруг начинал говорить, когда скапливалось достаточное количество слов во рту. Начальник службы безопасности только слушал. И смотрел. В основном в окно, но иногда и в затылок Рыбаку, сидевшему там впереди за стеклом, как бы отправленному в ссылку ввиду возникшего к нему недоверия. Рыбак вел себя спокойно, даже задремал или сделал вид, что задремал.

— Елагин, у тебя есть братья?

— У меня есть сын.

— А жена где?

— Было две. Теперь ни одной. И обе в Америке.

— Понятно.

— Вот и хорошо.