Читаем Морпех 4: Победа! онлайн бесплатно

Глава 1

Кубанская грязь оказалась подлее горной. В горах она хотя бы честно роняла — поскользнулся, съехал, встал, пошёл дальше. Эта не роняла. Эта держала. Хватала сапог за подошву и не отдавала, и ногу приходилось выдёргивать с чмоканьем, как пробку из бутылки, и так каждый шаг, а шагов до вечера было тысяч пятнадцать.

Я перестал считать к полудню. Калюжный шел с высоко поднятой головой и снисходительно смотрел на нас, подкалывая на тему не принимающей нас Кубани. Мы неизменно отвечали, что наоборот — принимает так, что хоть ложись да погружайся совсем, а сам сухопутный мичман вообще-то сапогами чавкает не меньше.

Рота растянулась по дороге метров на триста. Это было плохо, но сделать с этим я ничего не мог. Обочины не существовало: справа поле, слева поле, и то и другое — жирный чёрный кисель, в котором, судя по следам, на днях утонула немецкая полуторатонка вместе с расчётом. Полуторатонку немцы разукомплектовали и бросили. Расчёт, надо думать, ушёл пешком, и сейчас так же выдёргивал сапоги где-то впереди.

Сзади зачавкало часто и виновато.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Я обернулся. Молодой, из последнего пополнения, лицо круглое и обиженное.

— Ну.

— Сапог порвался.

Он поднял ногу и показал. Сапог действительно порвался — подошва отошла от передка и висела, набирая грязь, как совок.

— Примотай чем-нибудь, — пожал я плечами.

— Нечем, товарищ капитан.

— У Федьки возьми.

— Так у него…

Что за солдаты пошли?

— Мишаков, — я развернулся к нему целиком. — Мне через час докладывать, где немец. Ты сейчас с сапогом или с немцем ко мне пришёл?

— Мишарин я, товарищ капитан.

— Тем более.

Он моргнул и отстал.

Калюжный, шедший рядом, покосился на меня, но промолчал. Он теперь часто так делал — посмотрит и промолчит. Раньше сказал бы.

Задача, как водится, была простая на словах и мерзкая на деле.

Полк шёл на запад третью неделю, немец шёл на запад впереди полка, и вся война на нашем участке свелась к тому, кто быстрее вытащит ноги из грязи. Немец вытаскивал быстрее — у него были дороги, которые он разбивал за собой, и по которым знал, куда бежать. Мы шли следом и постоянно упирались носом в места, где он решал притормозить.

Притормаживал он всегда одинаково. Взвод, пулемёт, иногда миномёт, иногда самоходка. Держал час-полтора, пока основные силы отрывались, потом уходил. Пехота на такой заслон набегала с ходу и оставляла на поле от десятка до полусотни человек, в зависимости от того, насколько тупо набегала.

Работа роты заключалась в том, чтобы полк на такой заслон не набегал.

— Идёшь впереди. — Одинцов тыкал карандашом в карту, где не было никаких дорог, а были только его собственные пометки. — Не ввязываешься. Находишь, обозначаешь, докладываешь. Ввяжешься — я тебя не прикрою, у меня артиллерия в двенадцати километрах позади и лошади дохнут.

— Понял, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не понял, — он отложил карандаш и потёр веки большим и указательным. — Ты у меня в прошлый раз тоже понял, а потом писал объяснительную на две страницы. Сидорин. Не ввязывайся!

— Не буду.

Одинцов скептически посмотрел на меня и махнул на выход. У самой двери догнал:

— И бумагу по взводам мне сегодня. Не завтра.

Бумага по взводам лежала у меня в планшете третью неделю и была страшнее любого немца.

Рота у меня отдельная, разведывательная, штат ей положен как отдельной, а людей в ней после Кавказа осталось на две трети от положенного. Всю зиму мы воевали толпой: я говорил «Гацоев, бери своих», и все понимали, кто это — свои, потому что Гацоев ходил с одними и теми же людьми с ноября. Так удобно, пока рота маленькая и все на виду. Как только пришло пополнение — сорок один человек за две недели — удобство кончилось.

Взводов по штату четыре.

Первый я отдал Гацоеву месяц назад, и это единственное, что не вызывало вопросов ни у кого, включая самого Гацоева. Второй — Гурьеву. Гурьев принял его так, будто ему вручили не взвод, а хрустальную вазу: ходил вокруг, боялся дышать и в первую неделю трижды приходил уточнять, имеет ли он право сам решать, кого ставить в головной дозор.

Третий взвод был Колькин.

Это до сих пор звучало дико. Год назад я вытаскивал этого пацана за шиворот из подвала в Одессе, полгода назад он таскал за мной катушку, а осенью получил сержанта, и я сам себе тогда сказал: ну, сержант и сержант, мало ли сержантов. А потом пришло пополнение, и оказалось, что среди сорока одного человека нет ни одного, кто воюет дольше Кольки. Двадцать лет, полтора года войны, Одесса, Севастополь, горы. По здешним меркам — старик.

Четвёртый взвод командира не имел.

— Товарищ капитан, — подкатил ко мне Лунарь на первом же привале, когда бумага ещё только начинала меня грызть. — А правда, что четвёртый бесхозный?

— Правда.

— А чего бы мне его не дать?

Я посмотрел на него. Лунарь смотрел в ответ честными глазами человека, который воровал всю жизнь.

— Ты в роте с ноября.

— Так и взвод не с сорок первого стоит.

— Ты рядовой.

— Так это ж поправимо, — обрадовался он. — Вы напишете, мне дадут. Я ж не полковника прошу.

— Ты вор.

— Бывший, — обиделся Лунарь. — И, между прочим, полезный. Кто вам в Гизели дверь открыл?

Дверь в Гизели он мне действительно открыл, и не только дверь.

— Иди, — велел я. — Подумаю.

Думал я две недели, и придумал ровно то, что придумывает всякий начальник, которому не хочется решать: временно исполняющий обязанности. Пусть поводит взвод, а рота посмотрит.

В станицу с названием, которое я забыл, мы вошли около одиннадцати. Немец стоял в ней месяцев пять, а уходил позавчера, впопыхах, поэтому сжечь успел только половину.

Такое, как ни странно, выглядит страшнее. Когда сожжено всё, глаз привыкает и перестаёт различать. Когда через одну, у каждой чёрной коробки есть живой сосед с занавесками, и глаз цепляется за каждую.

Посреди станицы стояла церковь без купола.

— Гля, — Федька встал посреди дороги. — Колокольня-то целая.

Колокольня действительно была целая, а купол снесло, и в дыре виднелось небо, серое и низкое. Немец держал в церкви склад, а перед уходом склад подорвал: изнутри несло горелым зерном и ещё чем-то химическим, а вся паперть была засыпана битым кирпичом пополам с обгорелой соломой.

Лев подошёл к стене и потрогал кладку — не постучал, а именно потрогал, ладонью, как трогают лошадь.

— Хорошо клали. Известь с яйцом, наверное. Видишь, шов не сыплется? Внутри рвануло, а стену только выпучило.

— И чего?

— И ничего. Так больше не кладут. Чтоб на века.

— А ты почём знаешь?

— Я же инженер, — Лев вытер ладонь о полу шинели. — Не по церквям, но кладка — она кладка.

Я задрал голову и посчитал ярусы. Три. Метров двадцать пять, если не больше, и лестница внутри, судя по проёмам, целая.

— Колька. Лезь наверх.

— Куда?

— На колокольню. С неё видно до самого бугра.

Колька полез, гремя сапогами по железу, и через две минуты свесился сверху так, что у меня свело живот.

— Не видать ничего! Туман по низу!

— А по дороге?

— По дороге пусто! Следы только!

— Какие следы?

— Гусеничные, товарищ капитан! Широкие!

Широкие гусеничные — это уже кое-что. Немецкая пехота с самоходкой отходит медленнее, чем немецкая пехота без самоходки, и это единственная хорошая новость с утра.

— Слазь.

Хасанов тронул меня за локоть. Я не почувствовал — Равиль же мертв, и я вижу его только своим воображением — но посмотрел туда же, на запад.

Дым. Тонкий, прямой, километрах в четырех.

— Уходим. Колька, шевелись.

Дым шел из обыкновенной трубой обыкновенной хаты в хуторе на пять дворов. Хутор стоял на этом берегу речки, а мост через речку немец взорвал. Взорвал грамотно — подрубил среднюю опору и уронил пролёт в воду под углом, так что получилась не переправа, а очень неудобная горка, скользкая, с торчащей арматурой. Речка была шириной метров тридцать и на вид неглубокая, но в феврале это не имело значения.

Мы залегли в двухстах метрах, в сухом бурьяне, и я полез за биноклем.

Тот берег был выше нашего. Это первое, что я записал в голове, и это же было хуже всего.

— Пулемёт, — выдохнул Калюжный через минуту.

— Вижу.

— Ещё один, Васько. Правее, под тем сараем. Ствол блестит.

Я довернул бинокль. Ствол вправду блестел.

Два пулемёта на господствующем берегу, у моста, который не проходится. Классика. Я бы сам так поставил, если бы мне велели задержать чужой полк на два часа и разрешили потерять взвод.

— Батраз. Ты далеко?

— Тут я, — Цораев подполз слева, и от него привычно несло сгоревшим порохом, хотя он сегодня ещё не стрелял.

— Мины считал?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. На два пулемёта и то, чего мы не видим.

— Двенадцатая есть, — Он поскрёб щетину. — Но она кривая, товарищ капитан. Я её вожу, чтоб не выкидывать.

— Кривую трогать не будем, — кивнул я.

Позади зашуршало, и подполз Гурьев, красный и мокрый.

— Товарищ капитан. Слева выше по течению — брод. Метров восемьсот. Телега прошла, колея свежая.

— Чья телега?

— Наша, гражданская. Дед туда за камышом ездит.

— Дед где?

— В хуторе. Он же и сказал.

Я опустил бинокль.

Восемьсот метров вверх по течению, брод, обход, выход во фланг, полтора часа работы, два пулемёта в мешке — и всё это называется ввязаться. А не ввязаться — это отползти, доложить, дождаться полка, дать полку развернуть батарею и вылизать берег, потратив на это часа четыре, за которые немец уйдёт ещё на десять километров.

Одинцов велел не ввязываться. Одинцову надо докладывать наверх, а наверху тоже сидит человек, которому велели не отставать.

— Гацоев.

Тембол подполз. Бровь у него была перебита старым шрамом, и от этого всегда казалось, что он сомневается, даже когда не сомневается.

— Первый взвод бродом. Возьмёшь Гурьева, Лунаря и еще троих. Никакой стрельбы, пока я не начну. Как выйдете им за спину — работаете по правому пулемёту, тому, что под сараем. Левый мой.

— Час дай.

— Сорок минут.

— Час, — покачал он головой. — Там камыш, командир. По камышу быстро — это громко.

— Пятьдесят.

Гацоев подумал и кивнул.

— Коль, ты со взводом здесь до дальнейших. Твоя задача — если немец полезет через мост в нашу сторону, сделай так, чтобы он передумал.

— А если не полезет?

— Тогда ты сегодня самый счастливый человек в роте.

Колька подумал над этим неожиданно серьёзно, кивнул и уполз к своим.

— Батраз. Как начнётся — десять мин по левому. Не по берегу, а по нему. Кривая — резерв на всякий случай.

— Есть.

— Пет, ты вот сюда приляг. Твоя задача — чтоб левый пулемёт не поворачивался.

— Зробимо.

— Третий взвод за мной, по бурьяну, до тех кустов. Дальше по свистку.

— Есть!

— Да не орите вы, разведчики блин.

Пятьдесят минут я лежал в сухом бурьяне, снег подо мной таял, я мок и смотрел на немцев. Немцы смотрели на речку и наш берег.

Их было видно плохо, но по шевелениям и мельканиям можно было насчитать человек двадцать пять. Один ходил вдоль берега, не пригибаясь, — или дурак, или уверен, что мы ещё далеко. Другой курил в окопчике, и дым шёл вверх ровной ниточкой, и я подумал, что если бы у меня был снайпер получше, я бы уже знал, какой у них там ветер.

— Товарищ капитан, — зашептал Колька в самое ухо. — А правда, что за Ростовом уже степь пойдёт и грязи не будет?

— Правда.

— А потом?

— А потом Украина, и там грязи будет больше.

Колька подумал.

— Всё врут, — заключил он с явным удовлетворением.

Слева, за камышами, крякнула утка. Крякнула совсем неубедительно, и я понадеялся, что среди немцев нет орнитолога.

— Пошли.

Цораев положил первую мину с перелетом, вторую — с недолетом, а третьей накрыл. Левый пулемёт замолчал ещё до того, как начал, и немцы полминуты не понимали, откуда по ним работают, потому что миномёт был за бугром, а бугор был не тот, на который они смотрели.

Потом заработал правый — и почти сразу захлебнулся, потому что Гацоев вышел, куда обещал. Дальше стало неинтересно.

То есть неинтересно стало для тех, кто описывает это потом в донесении. Двенадцать минут мы стреляли, они стреляли, кто-то бежал к сараю, кто-то от сарая, Калюжный дважды снял тех, кто пытался развернуть станок, Гурьев зашёл в окопчик с тыла и сделал там то, что обычно и делает — без единого выстрела и без единого звука, и через минуту вышел с другой стороны, вытирая руки куском срезанной с немца шинели.

На тринадцатой минуте оставшиеся семеро побежали к машине, стоявшей за сараем. Машина не завелась — нам это понравилось, а немцы расстроились последний раз в жизни.

Мишарин лежал в камыше лицом вниз, и Лунарь, присев рядом, деловито вытаскивал у него из-под ремня запасной диск.

— Живой?

— Не, — Лунарь даже не поднял головы. — Сразу. Даже не булькнул.

Я посмотрел. Немецкая пуля вошла под левую лопатку и там осталась, судя по тому, что спереди ничего не было. Сапог с отошедшей подошвой торчал из воды. Перевязан бечевкой — Мишарин все-таки оказался нормальным красноармейцем.

— Диск отдай Федьке.

— Так я ж…

— Лунарь.

Он вздохнул всем телом, как вздыхают на ярмарке, отдавая хорошую вещь за половину цены.

— Отдам.

Мост посмотрели, пока рота потрошила немецкие ранцы. Лев спустился к воде, походил по осклизлому бетону, залез на упавший пролёт, постучал по нему чем-то железным и полез обратно, весь чёрный по колено. Мужики успели развести костер, и сапер сел к нему греться и переодеваться в сухое.

— Ну?

— Опору подорвали одну, вторую пожалели. Спешили, — он обтёр руки о голенище. — Если сапёры придут с брусом и не будут дурить, за сутки пустят гужевой, за трое — машины.

— А если будут дурить?

— Тогда неделю, — Лев ещё раз оглянулся на мост и покачал головой почти уважительно. — Красиво уронили, зараза. Ровно, одним зарядом. Сразу видно, что не первый мост у человека.

Немцы в ранцах носили: галеты, эрзац-кофе, письма, фотографии, вязаные носки не по уставу и одну губную гармошку. Гармошку выцепил Колька и немедленно дунул. Получилась не мелодия, а вопль умирающего гуся. Гацоев поморщился всей своей перебитой бровью:

— Дай сюда.

— Не дам.

— Дай, пока я тебя ею не накормил.

— Это трофей!

Колька дунул ещё раз, аккуратнее. Гусь на этот раз не умер, просто пожаловался на свою тяжелую жизнь. Колька повертел гармошку, посмотрел на неё сбоку, как смотрят на неисправный прибор, и дунул в третий раз — и вышло почти что две ноты подряд.

— О.

— Не о. Отсыреет и сдохнет.

— Не сдохнет.

Он спрятал её за пазуху.

Донесение я писал в хуторе, в хате с той самой трубой, сидя на лавке и подложив под бумагу планшет. Керосина у хозяев не было, горел жирник, и от него воняло.

Полк подошёл к темноте. Одинцов прислал связного с запиской в четыре слова: «Опять ввязался. Зайди утром».

Заслон перебили, а я за это не поощрение, а нагоняй получу — такая вот нынче служба.

Хозяйка, сухая старуха лет шестидесяти, поставила на стол чугунок с чем-то горячим и села напротив, сложив руки.

— А немец у нас тихий стоял. Не лютовал. Куру возьмёт — и всё.

— Повезло, — отозвался я, не поднимая головы.

— Так и я говорю. У Митрофановых через два двора — там румын стоял. Румын хуже.

Я дописал строку и остановился.

— Колька.

— Я!

— Того, из пополнения, который с сапогом был, как звали?

— Мишарин, товарищ капитан. Пётр Мишарин.

— Точно.

Я вписал.

Спать легли поздно и в тесноте: полхаты заняла рота, полсеней — Цораев со своим хозяйством, потому что миномёт он от себя не отпускал даже в тепле. Рассказывать о том, как минометчик спит в обнимку с минами, рота любит, но никто, конечно, такого своими глазами не видел.