Читаем Море онлайн бесплатно

Я рада приветствовать вас по случаю издания моего романа «Море» на русском языке. Мы с вами не знакомы, поэтому позвольте прежде всего представиться.

Я венгерская писательница, живу в Будапеште. Мой отец в 1919 году, в период Венгерской Советской Республики, был красноармейцем, и после падения советской власти ему пришлось эмигрировать. Он нашел убежище в Чехословакии; там прошли первые десять лет моей жизни. В начале тридцатых годов я вернулась в Будапешт. Здесь я окончила среднюю школу и получила аттестат зрелости.

Мне хотелось стать врачом, но для продолжения учебы не было денег, и поэтому после средней школы я пошла работать. Вскоре началась вторая мировая война. О периоде войны, о жизни в осажденном Будапеште и о первых годах свободной Венгрии говорится в моем романе «Море».

Хотя «Море» не автобиографический роман, однако в нем нет ни одного образа, прототипом которого не служили бы живые люди, нет ни одного выдуманного эпизода — все рассказанное я либо видела, либо сама пережила. Мне тоже, как и героине романа, пришлось бежать с военного завода, скрываться в оккупированном нацистами Будапеште, с освобождением и мои мечты стали действительностью. Я смогла поступить в университет, стать писательницей. Еще будучи молодой журналисткой, я объездила всю страну вдоль и поперек, и в сотнях статей и очерков писала о возрождении моей родины, о гибели феодальной Венгрии и возникновении нового, социалистического общества.

Я занимаюсь литературным творчеством с 1946 года: пишу очерки, рассказы, романы и пьесы. В Будапеште уже поставлены четыре мои пьесы, в том числе комедии «Мы тоже не ангелы» и «Венец творения», которые поставлены в этом году. Я написала много книг для юношества и хотела бы написать еще больше. Подрастающее поколение у нас только по рассказам знает, что такое капитализм. Наш долг, долг писателей, — в своих книгах показать юношам и девушкам, каким было то прошлое, от которого мы навсегда избавились. Наш долг — в оптимистичных и ярких произведениях показать им, сколько радости и красоты ожидает их в будущем.

Для взрослых я написала пока что только два романа. Первый из них — роман «Море». Русский, мною авторизованный перевод — первый перевод моего романа на иностранный язык. Это обстоятельство не только доставляет мне как писателю большую радость, но и глубоко волнует меня. Мне выпало особое счастье писать это предисловие в Москве. Впервые в жизни я хожу по советской земле, преисполненная благоговейного изумления, разглядываю Кремль, любуюсь метрополитеном, высотными зданиями, гуляю по улице Горького и Арбату и с любовью смотрю на проходящих мимо людей…

В ресторане, где мне довелось обедать, подали хлеб двух сортов: белоснежный, легкий, как сдобная булка, и темный, кисловатый ржаной хлеб, похожий на тот самый солдатский хлеб, вкус которого я храню вот уже четырнадцать лет. Я вспомнила о том, как четырнадцать лет назад высокий пожилой солдат с пышными усами, советский воин — освободитель моей родины, разломал краюху хлеба и половину дал мне, худой, оборванной, грязной от копоти убежища девушке из Будапешта. Точно так же как героиня моего романа Агнеш Чаплар, я стояла тогда на улице и смотрела, как в город входили советские войска. Я с жадностью глотала хлеб, сладкий, мягкий и дивный, как сама свобода.

Не могу налюбоваться Москвой, не могу надышаться ее воздухом. На эскалаторах метро, в магазинах, на мостах через Москву-реку я засматриваюсь на торопливо спешащих куда-то и медленно прогуливающихся людей, засматриваюсь на вас, мои дорогие друзья и читатели, и думаю о том, что среди вас наверняка найдутся сотни и тысячи таких, которые сами или чьи братья, сыновья, отцы принимали участие в боях за Будапешт и которых мы ждали с замиранием сердца, с надеждой.

Я очень люблю жизнь и верю в нее. Верю, что весь мир стоит ныне на пороге такой эпохи, когда на земле все будут жить в мире и счастье, как равноправные и свободные люди. Я очень люблю жизнь и именно поэтому с благоговением вспоминаю героев второй мировой войны, которые во имя жизни жертвовали собой. В 1931 году я видела в Берлине, в Трептов-парке, памятник советским воинам. К нему нескончаемым потоком шли со всех концов земного шара юноши и девушки — англичане и негры, поляки и индийцы — и несли, несли цветы. Тогда я решила написать свой роман «Море» и, как цветок, преподнести его вам, мои дорогие читатели, с любовью и благодарностью.

Москва, 15 апреля 1959 года

Клара Фехер

Не знаю, чистят ли лампы в почтовых отделениях. Или, быть может, их матовые колпаки служат именно для того, чтобы в них собирались пыль, грязь и льнущие к свету насекомые и чтобы лампочки в сорок свечей светили еще более тускло. Царящий здесь полумрак делает неубранное служебное помещение еще более неприветливым. В углу стоит покосившийся, ободранный коричневый стол, на нем высохшая чернильница, сломанная ручка без пера.

А какие здесь неприветливые, сонные люди! За окошком с надписью «Прием ценных посылок, заказных и срочных писем» сидит ворчливая старая дева. Ставя штемпель на конверте, она каждый раз вскидывает свой острый нос, напоминая курицу, пьющую воду. Движения ее рук медленны и вялы — спешить некуда, дежурство длится до полуночи. В окошке то и дело показываются все новые и новые лица. Большинство их ей ужа знакомо. Вот чиновник в синей шапке и очках, принесший двадцать — двадцать пять заказных писем, практикант из транспортной конторы «Шенкер и К°», вот долговязый угреватый молодой человек, от которого неизменно пахнет йодом и одеколоном. Она узнает толстого чиновника из фирмы «Оренштейн и Коппел», который, как всегда, не соблюдая очереди, проталкивается к окошку. Однако это ее не интересует. Пусть они хоть убьют друг друга — по крайней мере работы будет меньше.

Между тем у окошка каждый вечер и впрямь идет борьба не на жизнь, а на смерть. Как ненавидят друг друга все эти мужчины в шапках и кепках, озябшие старушки в платках и в демисезонных пальто. Но больше всего здесь презирают «барышень», завитых девушек в шляпках, тюрбанах, беретах, которые громко разговаривают и постоянно твердят друг дружке, будто вовсе не их дело ходить на почту и что пришли они сюда лишь из уважения к заболевшему чиновнику. Барышни хихикают, болтают о киноактерах, хвастаются своими успехами, но вечера простаивают в очереди и счастливы, если им удается кого-нибудь оттолкнуть и минутой раньше убежать.

«Через три года уйду на пенсию, и черт с ними со всеми», — думает остроносая старая дева, принимая письма конторы «Шенкер и К°» и ставя штемпель в реестре. Ворсинки ветхой подушечки прилипли к штемпелю, и поэтому с трудом удается разобрать дату — 16 марта 1944 года. Беда невелика! «Все равно один день похож на другой как две капли воды», — ворчливо заметила она. И, не глядя в окошко, протянула руку за следующим письмом, но тут же бросила его обратно.

— Не по правилам.

— Но позвольте, в таком виде мне его передал господин начальник… он сказал, что вы примете…

— Не пойдет. Плохо запечатано.

— Не задерживайте очередь, чего вы там! Несите скорее своему недотепе начальнику, пускай заклеит, как надо, — загудела толпа.

Стоящий позади неудачника высокий, худой мужчина с выпирающим кадыком, рассчитывая, очевидно, на благосклонность старой девы, добавил:

— Вы что думаете, у барышни много свободного времени? Не хватало бы еще курс лекций вам прочесть…

Вертя в руках возвращенное письмо, семнадцатилетний юноша в сером дерюжном костюме в отчаянии тер свои воспаленные глаза.

— Как?.. Возвращаться к господину начальнику? Да ведь он живет в Буде, а уже половина восьмого… Что ж… мне идти?

— Нет, я схожу или вацский епископ, — желчно бросил мужчина с кадыком. — Давай, приятель! — С этими словами он локтем отстранил паренька и протянул свои заказные письма. Старая дева даже не взглянула на них.

— Не по правилам.

— Как так не по правилам?

— А так. Плохо заклеены.

— Дайте пузырек, я заклею.

— Довольно шутить. Ишь, чего захотел — здесь заклеивать. А башенных часов с цепочкой не хотите?

Стоявшая позади него толстая женщина захихикала. Но мужчина с кадыком не сдавался. Лицо его побагровело.

— Я требую принять мои письма.

— Можете требовать, сколько вам заблагорассудится.

— Чего задерживаете очередь? Мы тоже хотим поскорее уйти домой.

— Поймите же, мои письма запечатаны правильно. Не виноват же я, что конверты плохо заклеиваются.

— Военные конверты! Наверно, гитлеровцы клей слизали, — выкрикнул кто-то в конце очереди.

— Кто здесь болтает? — закричал человек с кадыком. — Кто смеет?..

Наступила тишина.

— Я смею… — послышался спокойный мужской голос.

Все оглянулись.

В очереди стоял мужчина в солдатской форме. Один глаз его скрывала черная повязка. Правый рукав был пуст.

— Ну, что уставились? Или никогда не видели? Бегите за полицейским, соотечественнички. Мне уже терять нечего. Разве что отхватят и вторую руку. Правую пришлось пожертвовать за Маляра[1].

— Замолчите, — завопил мужчина с кадыком, — а то…

— Не петушись, приятель. Если уж ты так кипятишься из-за своего фюрера, так ступай на фронт. Нечего дома драть глотку. Иди-ка навстречу русским, они уже недалеко. Тут рядом, у Татарского перевала.

— Черта лысого у Татарского перевала, проклятый большевик! Ну, погоди же, я сейчас приведу полицейского. — С этими словами он схватил свои письма и выбежал из почтового отделения.

Длинная очередь молча продвинулась на шаг вперед. Позади одноглазого солдата стояли две девушки. Одна из них лет двадцати, ростом повыше соседки была в простом темно-синем костюме и бледно-голубой шелковой блузке. Ее светлые коротко подстриженные волосы были гладко причесаны и заколоты сзади двумя коричневыми гребешками. Вторая — немного моложе первой — розовощекая кареглазая пышка с черными волосами — была в плаще, из-под которого виднелась шерстяная юбка в красную клетку.

Блондинка посматривала на большие круглые стенные часы. Каждый раз, когда минутная стрелка прыгала вперед, она, словно от сильной боли, закусывала губу.

— Без четверти восемь.

— Ну, уходи. Я и твои сдам.

— Ты же знаешь, какая у нас госпожа Геренчер. Лютый зверь.

— Знаю не хуже тебя.

— Ну вот!

— А что ты о ней беспокоишься? Пусть хоть повесится. Если бы могла, она бы нас и на ночь не отпускала. «О, дорогой господин директор, девушки еще не устали. Девушки с радостью побегут на почту, девушки с радостью поедут в Гонолулу, для девушек нет большей радости, как за сто пенге в месяц служить денно и нощно Заводу сельскохозяйственных машин».

— Прошу прощения, у меня сто тридцать пенге, — ответила блондинка, и на ее огорченном лице мелькнула улыбка.

— Да. Потому что ты арийка. Это тебе надбавка за твою прабабушку. Ну, давай сюда твои письма, беги. Ты еще успеешь?

— Пожалуй, успею, — согласилась Агнеш, — если потороплюсь. Начало в восемь.

— С ним идешь?

— Ты же знаешь.

— Ну, тогда давай письма.

— Если бы этот глупый солдат не поднял скандала, мы бы уже стояли у окошка, — сказала Агнеш, не зная, на что решиться.

— Оставь. Он прав.

— Ладно, прав. Но если он в своем уме, то не стал бы болтать языком… Гизика, ты правда сдашь мои письма?

— Господи боже мой! Опять ты начала, вместо того чтобы скорей бежать. Без шести минут восемь.

— Я тебе очень благодарна. Эта кипа пойдет в Кечкемет, это в Шомошбаню, это срочное, вот два ценных, а это объявление о конкурсе. Привет, Гизика.

— Веселись спокойно! — крикнула вслед брюнетка, но Агнеш уже не слышала ее. В дверях она столкнулась с полицейским, его привел мужчина с кадыком. «Какой гадкий тип», — подумала она, устремляясь по проспекту императора Вильгельма к станции метро.

На улице царила кромешная тьма.

Агнеш боялась ходить по затемненным улицам, ее пугали передаваемые по радио сигналы тревоги. Однако она никак не могла смириться с мыслью, что на Будапешт могут сбросить бомбы. Памятный налет сорок второго года она проспала, и лишь утром разнесся слух, что в Буде разбомбили виллу и кто-то даже погиб. В ту пору ходил по городу анекдот, будто возвращается на свой аэродром русский пилот после бомбежки, а сержант устраивает ему головомойку: что, мол, за безобразие, почему прилетел на два часа позже, чем было приказано. «Извините, я не виноват, — ответил летчик, — пришлось ждать, пока в Пеште затемнятся». Повсюду рассказывали, что на горе Геллерт возле зенитного орудия не было ни души. Только когда начали бомбить, солдаты бросились искать офицеров, которые в это время попивали винцо в погребке Матяша. С той поры прошло уже два года, люди привыкли к светомаскировке, к побеленным краям тротуаров, к тому, что внезапно на неопределенное время прерываются радиопередачи и начинают реветь сирены, но всерьез так и не верили в опасность воздушных налетов.

Агнеш еще никогда не была в столь томительном, плохом настроении, как сейчас: «Можно подумать, что я иду не на свидание с любимым, а на собственные похороны, — с досадой бормотала она. — Не знаю, что со мной происходит. Того и гляди заплачу. Да и как не плакать, — ответила она сама себе. — Он не придет. Но почему? До сих пор он всякий раз приходил на свидание вовремя. До сих пор, но сегодня…»

Заметив, что последние слова она произнесла вслух, Агнеш испуганно оглянулась вокруг, но никто не обращал на нее внимания. «Мне постоянно мерещатся какие-то страхи. Почему он вдруг не придет?..»

Она спускалась по лестнице метро с такой поспешностью, словно спасалась от своих тревожных мыслей. Вагон был переполнен. Веселые мужчины и женщины держали друг друга за руки и хохотали. Там, наверху, трамваи с замазанными синей краской окнами, без фонаря впереди громыхают и скрежещут, словно какие-то неуклюжие чудовища. Зато здесь вагон залит ярким светом, элегантно одетые женщины, во все углы проникает запах духов «Chat noir» и «4711». Какая-то компания громко болтала по-французски с явным будапештским акцентом. Очередной анекдот о Гитлере. Имя Гитлера, разумеется, не произносилось, ограничивались прозвищем Маляр, а в конце анекдота раздались аплодисменты и крики: «Tr`es bien, excellent!»[2] Возле Оперы половина пассажиров вышла, можно было сесть, но Агнеш даже не заметила этого. Она стояла возле кондуктора и через стеклянную дверь вагона пристально смотрела на желто-серую стену туннеля.