Читаем Моральный патруль онлайн бесплатно

БЕЛАЯ СЕРИЯ «ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ»

Эсаул Георгий

МОРАЛЬНЫЙ ПАТРУЛЬЪ

«Литературное наследие»

Москва

2015

ОХУ-ын хууль тогтоомжоор хамгаалагдсан хэвлэгдсэн утга зохиолын ажилд зохиогчийн эрх

Авторското право публикувани литературно произведение, защитено от законите на Руската Федерация

Awọn aṣẹ fun atejade мwй kiko ise ni idaabobo nipasẹ awọn ofin ti awọn Russian Federation

Аўтарскія правы на апублікаванае літаратурны твор ахоўваюцца заканадаўствам Расійскай Федэрацыі

Ауторска права за објављене књижевно дело заштићено законодавством Руске Федерације

The kukopera kwa lofalitsidwa zolembalemba ntchito kutetezedwa ndi malamulo a Russian Federation

Авторские права на опубликованное литературное произведение охраняются законодательством Российской Федерации

МОРАЛЬНЫЙ ПАТРУЛЬЪ: Литературно-художественное издание.

© Эсаул Георгий, 2015

© «Литературное наследие», 2015

Publisert i Norge, Oslo

Publisher: Public Association «Literary Heritage»

Идею книги мне подсказали странники, калики перехожие с опустошенными, словно кувшины после оргии, дзэнами.

Я ловил рыбу на Рыбинском водохранилище, взирал на Космолёты и думал о рыбах-покойницах – нелёгкая у них судьба – без благородных порывов при жизни, без прекрасных праздников с надувными шарами; глаза у рыб жёлтые, с налётом болезненного состояния, что испытывает человек на горе Фудзи или под столом большого начальника.

Калика перехожий остановился у моей удочки, долго смотрел на фаллический поплавок, а затем махнул рукой и в глубочайшей досаде, словно я его дёгтем намазал, укорил меня:

«Ишь, ефту рыбку ловишь, а совесть совсем потерял.

Без нравственности нет дороги и нет рыбы с чешуёй!

На Планете Гармония борцы за нравственность пляшут; вот где истинное воздействие, как во фривольных позах балерин!»

Странник поманил калик за собой, и они оставили меня в печали и недоумении – так ссорятся судейские с купцами.

После журьбы калики я почувствовал в себе силы на творческую задумчивость (ловлю карпов) и написание сей книги, с которой сравнится только лопата над светлой головой скрипача.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Какие у вас ляжки!

Какие буфера!

Нельзя ли вас потрогать

За двадцать три рубля? –

С египетским смрадом сивушных масел мужчина неопределенных лет и пола (мужское уже потерял, а женское ему ни к чему, как не нужна петуху овца) приплясывал перед высокой эффектной девушкой, словно из Новобразильской пещеры вышла.

— Потрогать? Можно, но не за двадцать три рубля! – красавица сверкнула изумрудами очей, тряхнула ночными волосами, ниспадающими ниже ягодиц, подняла выше головы длинную, совершенную – золотое сечение отдыхает, ножку. – Вы – богач?

— Я – бедняк! – На пузе шёлк, в пузе – щелк! – пьяница приклеился взглядом к соединению ног прелестницы (девушка в коротенькой кожаной юбке).

— Если не богач, то зачем к девушкам пристаешь, словно задаром город во владение получить хочешь? – девушка, как механическая куколка, в недоумении погладила бабочки длинных, загнутых ресниц, а затем с силой опустила ногу на голову выпившего кабальеро – так опускается занавес в конце второго акта балета «Лебединое озеро».

Треск, хруст костей, что – не лисицы, поэтому к хитростям не привыкли, и сразу ломаются.

Голова мужчины ушла в грудную клетку, и Мир окрасился ребрами и кровяными тельцами, словно художник абстракционист рисует портрет вождя.

Последнее, что вспомнил перед смертью – неудавшийся кавалер – вопль матери: «Патрик! Ты украл из буфета свинину с монгольскими бобами?»; кузница отца, молот над наковальней, и добрые мозолистые руки, похожие на клюки старух декабристок.

В это время на Планете Гармония…

— Милый друг мой, сын Яков, вот ваше жабо! – матушка поправила скромный чепец с монограммой дома Ньютонов, с милой материнской улыбкой, для которой время и прах – не помеха, как мраморной плите, протянула сыну белое накрахмаленное жабо – кружевной воротничок — премиленький и говорит эстетам о многом. – Не изволь укорять меня и не жури, словно ты замкнулся в себе, как белка замыкается в дупле.

Сегодня особенный день для тебя, важный, не менее важный, чем мой первый бал, когда твой батюшка первый раз пригласил меня на танец – Ах! что за мазурка – сладкий чай с лимоном, а не мазурка!

Мы вальсировали, я – потому что окончила Институт благородных девиц в Новом Саратове, конфузилась, не давала поводов, выказывала лучшие черты морали, а мораль – крепость девушки!

— Полноте, маменька! Я слышал вашу историю и не один раз, словно вы не милый друг маменька, а — преподаватель нравственности! – Яков осторожно положил теплую влажную ладонь поверх ладошки матушки, будто прикрыл фонтан слов, что бьёт и из руки. – Размышляю! Кто я? Зачем родился на белый свет?

В чём моё Великое, как Великая Мариинская стена, предназначение?

— Не перебивай, мон шер! – маменька грозно сдвинула брови, погрозила пальцем с фамильным перстнем Ньютонов; не палец, а – предупреждение Свыше. – И в сотый раз перескажу, ибо мораль – мёд, можно скушать, сколько душе и желудку угодно.

Если бы твой отец граф Мишель де Сент-Экзюпери позволил себе подобную бестактность, то я замешательстве – вида бы не подала явно, потому что моральные качества не позволяют оскорбить человека, но бочком-бочком, покинула бы залу и – в карету – ищи, рассыпай передо мной фальшивые бриллианты – не прощу бестактности!

Нет, твой отец, хоть и фармазон, мечтатель, но эстет до мозга берцовых костей.

Бережно меня водит, не позволяет дурного ни в словах, ни в жестах; а я – прелесть, глазки целомудренно в пол, будто золотое колечко обронила и ищу.

Вдруг, в залу входит существо неопределенного пола и объема – переливается, меняет цвет и форму; ужас меня сковал от наглости смерда; а оно — грязный мужлан в рваном кафтане – откуда на нашу благословенную планету занесло мерзавца?

Кажется, что дневной свет, что пробивается через скайлайты, брезгует препакостным мужиком, больше похожим на пень, чем на человека.

Отец твой граф Ньютон сразу в позицию встал, шпагу обнажил и голосом повелительным – Ах, что за голос, я бы сомлела, но мораль мне не позволяла – красиво призывает:

«Защищайтесь, сударь, так как вы – моллюск, и видом своим грязным и смрадным оскорбляете честь находящихся здесь дам и моей дамы сердца в том числе!»

Я, как услышала, что граф Ньютон назвал меня своей дамой сердца, так покраснела непозволительно, прикрыла личико веером, а веер мой – древний, китайский, еще с Земли привезен в ископаемые времена – и конфуз меня пробрал от прелестной головки до бархатных туфелек с розовыми премиленькими ленточками – восторг, а не ленточки, подарок князя Голицына Сергея Васильевича.

Разумеется, существо гадкое в позицию не встало, потому что без шпаги, да и откуда у него шпага, у неблагородного?

Смех случается, когда глаза закоптелые, нос – картошкой, да ещё и шпаги нет, словно её отобрали мифические унылые пограничники.

Не помню – изменился ли в лице негодяй, но продолжал пагубное шествие – так жуки колорады мигрируют от Звезды к Звезде.

Батюшка твой, покойный муж мой, граф Ньютон больше не реверансничал, а заколол в горло обидчика, будто муху зеленую прибил!

Все мы смертны, и если и совершаем преступление, то никак оно не отзовется в сердце убитого преступника; а батюшка твой не преступление совершил, а – подвиг, потому что избавил дам от позора, а для чистой девушки нет больше позора, чем запятнать мужским взглядом репутация – глянет шалопай на девушку шаловливо, а моральный облик тут же понижается у благопристойной девицы.

Фельдмаршал Андрей Павлович Рокосовский за подвиг, что граф заступился за честь благородных девиц, наградил твоего отца кокардой «За заслуги Перед Отечеством Первой степени!» — матушка Аделаида вздохнула, выискивала в памяти подходящий нравоучительный случай о кокардах – так петушок утром считает своих жен.

Сын Яков встрепенулся снегирём, поправил камзол, звякнул шпорами на ботфортах, колыхнул пером жар-Птицы на щегольской шляпе (сорок долларов на аукционе Сотбис); потомок Ньютонов больше всего опасался оскорбить матушку непочтением, но в то же время на прослушивание всех матушкиных рассказов уйдет не одна, а две жизни, потому что рассказы с продолжениями, повторениями, будто у ящерицы хвост отрастает.

— Милый друг маменька! Помилуйте, мон шер!

Объясните мне, почему день сегодня особенный для меня?

Обрезание волос вы мне уже сделали по традиции – а что же ещё важного в жизни молодого человека произойдет, кроме обрезания?

Вы приготовили мне сюрприз без моего согласия, и полагаю, что я внимательно изучу сюрприз, чтобы он не оказался сюрпризом в квадрате.

Давеча шевалье Анри Жан-Жак Руссо по своей застенчивости конфуз имел немалый – барон Александр Васильевич Гоголь ему на ногу наступил, а шевалье молчал, не намекал барону, что тот стоит на чужой ноге, как на – матушка, прошу прощения за дурное сравнение — на блине.

Потом, когда обстоятельства разъяснились, барон Александр Васильевич принес свои извинения, уверил в глубочайшем почтении.

А шевалье Анри Жан-Жак Руссо умолял барона встать с коленей, плакал – очень чувствительная натура наш шевалье, обещал, что лучше ногу себе отрежет, чем оскорбит барона подозрением сарацинским.

— Шевалье? Конфуз! Фуй! Этакое послесловие или предисловие – даже названия не приложу, словно у меня в голове компот из сухофруктов! – маменька всплеснула руками-лебедями, затем опустила на колени, расправила складки юбки; жамкала синими губами, и, наконец, произнесла с достоинством Робертинской Королевы: — Вчера ты оконфузился, и конфуз барона в сотни раз меньше, и более моральный, чем твой, что стоит на грани безнравственности, стоит, но ещё не упал в бездну, где зубовный скрежет и звериный вой, сын мой, Яков.

Молчи, молчи, виртуоз; верю, что не нарочно, воспитание тебе не позволит оскорбить девицу, но из-за небрежности, а небрежность во многих случаях полагается оскорблением, и даже в институте благородных девиц находятся уголки с привидениями и зарослями земляники.

Княгиня Подольская Ольга Моисеевна с голубиной почтой – не пользуется интернетом, оттого, что чтит традиции – прислала видеоотчет с городской камеры, где твой поступок высвечен, обозначен кружочком и выходит за рамки прозаичного и обыкновенного, как вода реки Ориноко выходит из берегов.

Возле кондитерской «Смит и Вессон» ты вытер лоб – ладно бы батистовым платочком с монограммой дома Ньютонов, нет же, ты полагал, мон шер, что никто не обратит внимания на твой неприличный жест, поэтому рукой безнравственно вытер пот – да ладно, и более аморальное случается, когда человек в тёмной комнате один; но по другой стороне улицы шла графиня Сессилия Маркес Делакруа — известная тебе особа, благовоспитанная – похвалы и высокие балы от института благородных девиц.

Заведение графиня окончила прошлым летом, а этим летом вступила в совершеннолетие, и имеет надежды, что с ней будет обращение положенное, потому что – незапятнанная репутация морально устойчивой, как гранитная глыба на Новом Енисее – девушки.

На видео отчетливо различимо, что графиня Сессилия Маркес Делакруа нечаянно – при её незапятнанной конфузливости, именно – нечаянно, на тебя взглянула, и сразу же, потому что – приличная девушка, взор потупила, смотрела в гранит мостовой, дороги, по которой гордо, ибо не обронили чести своей, как Ангелы, вышагивали твои прадеды, сын мой, Яков МакНьютон.

Ты в свою очередь взглянул в сторону графини, но взгляд твой отсутствующий – или скользнул, или на микросекунду остановился на девушке и пополз дальше, непозволительно хамски, безнравственно; далее ты прошествовал, даже не поздоровался с молодой графиней, не присел в плезире, не снял шляпу, не провел пять минут за надлежащей обязательной беседой, что скрашивает молодого человека, как маляр окрасил фасад нашего дворца.

Происшествие вызвало отклик в лучших домах Нового Санкт-Петербурга и Нового Лондона, словно разбили древнюю амфору эпохи династии Аристофана.

Понимаю, друг мой, Яков, – голос матушки задрожал, прервался струной, затем снова окреп Космическим вихрем: — Ты молод, рассеян, но конфуз свой истреби, как врага.

Мы с благородными дамами заготовили, приготовили твою встречу с графиней Сессилией Маркес Делакруа – через половину часа у фонтана возле ратуши; где голуби безобразничают.

Ты с плезиром, словно случайно сегодня повстречаешь графиню, имей с ней вежливую беседу, но о вчерашнем не упоминай, иначе будет выглядеть бедственный случай нарочным, что недопустимо, потому как вероломство вероломством, а честь пора знать, мы же не дикари варвары.

— Прелюбопытно, друг мой маменька! – граф Яков Александрович МакНьютон Мишель де Сент-Экзюпери ущипнул себя за намечающийся клинышек бородки, словно искал неприличную вошь с красным брюшком. – Не заметил я вчера графини, о высоком думал, о подлинниках стихов поэта Петрарки; вот – досада, словно шпагу сломал в ягодицах дракона.

Сейчас стыд глыбой льда, что весной падает с крыши на голову зазевавшегося графа, гложет меня острыми зубами.

Да, я исправлю вчерашнее, блесну перед графиней остроумием, и, полагаю, что она забудет о моей преступной невнимательности; молодая пригожая чистая девица направляется к своей усадьбе и имеет надежды, что молодые благородные люди ей интересуются; а тут – словно бы и не заметил, будто глаза мои отправили на донорский пункт.

Тут и до лихорадки с припадочным бессознательным состоянием душевнобольной недалеко – как до лавки мясника Робинзона.

Не серчайте, маменька, всё исполню в наилучшем виде, чести семьи МакНьютонов и Делакруа не уроню, потому, что честь – не кирпич.— Граф Яков Александрович МакНьютон резво вскочил (белые щегольские панталоны премило натянулись на коленках).

— Друг мой, сын Яков, бластер возьми!

Бандиты по улицам расхаживают, и все — неблагородные, грязные, оборванные, словно только что из моей юности, когда я на балу в первый раз…

— Мон шер, матушка, – граф Яков вежливо взял бластер, положил в несгораемый сундук (саркофаг древнего египетского фараона). – Бандитов давно нет на нашей счастливой Планете Гармония.

Люди невоспитанные, неблагородные – плод вашего романтического, поэтического воображения – так зайчик под сенью дуба сочиняет поэму о докторе Айболите.

Для воспитанного человека лучшее оружие – не бластер, не светошумовая парализующая граната, не меч варвара, не лазерная пушка, а – старая добрая шпага, что накажет наглеца!

Бластер Калашникова может заклинить, а шпага не подведет никогда, как не подводит художника чувство прекрасного! – граф Яков разумно не высказал недоверия к словам матушки о чудище на балу – не верил в гнусных неопрятных мерзавцев, поклонился, присел в плезире, и спешно покинул Дворец (матушка уже открыла рот – воспоминания готовы хлынуть Новониагарским водопадом).