Читаем Монах поневоле онлайн бесплатно

Въ послдніе годы царствованія Екатерины II однимъ изъ любимйшихъ пріютовъ богатой петербургской молодежи былъ трактиръ «Очаковъ». Да и не одну только молодежь манилъ къ себ пріютъ этотъ: здсь можно было встртить очень часто и людей почтенныхъ и почтеннаго ранга. Многіе были рады вырваться изъ домашней прискучившей обстановки и, словно по мановенію волшебнаго жезла, перенестись на нсколько часовъ въ преддверіе Магометова рая. А что трактиръ «Очаковъ» былъ именно «преддверіемъ Магометова рая», въ этомъ нельзя было сомнваться. Отворивъ извн ничмъ незамчательную и даже грязноватую дверь и взобравшись по плохо освщенной лстниц, поститель былъ встрчаемъ дюжиной длиннобородыхъ молодцовъ въ яркихъ восточныхъ костюмахъ и съ чалмами на головахъ.

Молодцы эти, хоть и на чистомъ русскомъ язык тверского произношенія, но все-же съ глубочайшими восточными поклонами спшили снять съ гостя верхнее платье, распахивали передъ нимъ двери, и онъ вступалъ въ таинственный полусвтъ кіоска, озареннаго матовыми, полосатыми фонариками. За кіоскомъ слдовалъ цлый рядъ тоже боле или мене «турецкихъ», только уже ярко освщенныхъ комнатъ, уставленныхъ низкими и мягкими софами и диванами.

По стнамъ, для пущей врности колорита, были намалеваны мечети и минареты, а не то такъ семейныя сцены въ вид чалмоноснаго турка, важно сидящаго съ кальяномъ, скрестивъ ноги, пускающаго кольца ярко голубого дыма, и съ прильнувшей къ нему обольстительной турчанкой въ перинообразныхъ шальварахъ и въ крошечныхъ туфелькахъ съ загнутыми носками.

За исключеніемъ раннихъ утреннихъ часовъ «турецкія» комнаты были всегда биткомъ набиты постителями. Тверскіе турки едва поспвали исполнять требованія нетерпливыхъ и взыскательныхъ гостей, то и дло шмыгали по истертымъ коврамъ, разнося кушанья и вина. И чмъ поздне былъ часъ, тмъ «Очаковъ» становился оживленне. Въ дальнихъ комнатахъ раскрывались столы, начиналась модная игра макао и гаммонъ, поднимались иногда крики и ссоры довольно крупныхъ размровъ.

А въ потаенномъ, таинственномъ отдленіи, куда допускался далеко не всякій, раздавались звуки клавикордъ и арфы, раздавались трели женскихъ голосовъ, и, заслышавъ ихъ, избранники бросали карты и споры и спшили изъ «преддверія рая» въ самый «рай», въ общество гурій.

Но кром винъ и картъ, кром таинственныхъ гурій, играющихъ на клавикордахъ и арф, въ «Очаков» была еще одна диковинка и приманка, «настоящій турка, изъ настоящаго Очакова», какъ его рекомендовали тверскіе турки. Этотъ «турка» время отъ времени торжественнымъ и мрнымъ шагомъ расхаживалъ по комнатамъ, и когда онъ проходилъ, головы всхъ обращались къ нему, почти вс глаза слдили за нимъ съ любопытствомъ.

Люди солидные и въ особенности провинціалы, назжавшіе въ Петербургъ по дламъ и считавшіе необходимостью осмотрть на ряду съ Кунсткамерой и Академіей Художествъ и «Очаковъ», относились къ «турк» не совсмъ благосклонно, даже отплевывались. Но привычные постители, главнымъ образомъ, молодые военные и штатскіе люди, подзывали «турку», угощали его, заводили съ нимъ бесду.

Турка отъ угощенья всегда отказывался, бесду-же поддерживалъ охотно: онъ садился на мягкій диванъ, поджималъ подъ себя ноги и начиналъ говорить по турецки. Поднимался хохотъ и кончалось всегда тмъ, что и турка, и его собесдники установляли между собою выразительный языкъ тлодвиженій и всевозможныхъ гримасъ, на которомъ отлично понимали другъ друга.

Въ морозный и втряный зимній вечеръ извощичьи сани подъхали къ «Очакову». Изъ нихъ вышелъ высокій мужчина, закутанный въ шубу и вдобавокъ съ длинной муфтой въ рукахъ. Взобравшись по лстниц и отворивъ дверь въ теплыя сни, онъ сбросилъ шубу на руки первому подбжавшему къ нему турку и сталъ оправляться передъ трюмо, обставленнымъ очень жидкими и чахлыми, но все-же тропическими растеніями.

Трюмо отразило молодцеватую, красивую фигуру, одтую довольно тщательно и богато, но все-же не по послдней петербургской мод.

Молодой человкъ не усплъ еще поправить прическу и вытереть тонкимъ надушеннымъ платкомъ свое мокрое отъ снгу лицо, какъ къ нему, съ низкими поклонами, подошелъ бородатый тверской турокъ.

— Батюшка, Петръ Григорьевичъ, вы-ли это?! — радостно осклабляясь, заговорилъ турокъ. — А я было и не призналъ… давненько, сударь, къ намъ не жаловали!..

Молодой человкъ обернулся.

— А! это ты, Сидоръ, — сказалъ онъ:- узналъ, помнишь?..

— Васъ-то, сударь, да и не помнить!.. такихъ господъ, да чтобы забыть!.. Въ добромъ ли все здоровьи?.. чай, вдь, годика два, а то и поболе, какъ изъ Питера…

Турокъ поймалъ и громко чмокнулъ руку молодого человка и быстро началъ оправлять фалды его камзола.

— Ну, хорошо, хорошо, довольно!.. А вотъ скажи ты мн, господинъ Алабинъ здсь, или нтъ его?

— Какъ-же, сударь, здсь они, часа съ два времени, какъ здсь!..

— Ну, такъ веди.

Турокъ кинулся отпирать двери кіоска и проводилъ молодого человка въ одну изъ дальнихъ комнатъ, гд сидла за игрою веселая компанія молодежи.

— Елецкій! онъ, онъ!.. вотъ такъ негаданно! — раздались привтствія.

Почти вс игроки, побросавъ карты, встали навстрчу новоприбывшему. Онъ быстро отвтилъ на дружескія рукопожатія и черезъ мгновеніе крпко обнималъ и цловалъ такого-же молодого и красиваго, какъ и онъ самъ, Алабина.

— Какъ-же это ты? — смущенно и радостно говорилъ тотъ:- цлую недлю я ждалъ тебя по письму твоему и ужъ не чаялъ тебя видть. Когда пріхалъ? И надюсь, прямо ко мн? У меня остановился?

— А то гд-же?! Въ полдень мы въхали въ сію Пальмиру, ну, да я немного замшкался… долженъ былъ тутъ проводить своихъ попутчицъ, такъ къ теб попалъ часу въ третьемъ. А тебя и нту — вылетла пташка изъ клтки! Твой Ефимъ накормилъ да напоилъ меня съ дороги, ждалъ я ждалъ, выспался даже, а все тебя нту. Я Ефима спрашиваю: куда это, молъ, баринъ длся? А онъ мн въ отвтъ: «Доподлинно сіе неизвстно, а надо быть въ „Очаков“ они». Тутъ и я на себя диву дался, что дорогой память отшибло — и съ Ефимомъ нечего было совтовать — гд же тебя сыщешь, коли не въ «Очаков»! Вотъ и пріхалъ. Да покажись, Андрюша, легко ли! — поболе двухъ съ половиною лтъ не видались… и никакой-то въ теб перемны!.. только это что-же? гвардіи офицеръ, а въ штатскомъ плать! Неужто отставку взялъ? Вдь, ты мн о томъ въ письмахъ ни слова.

— Зачмъ отставку, — отвтилъ Алабинъ:- а такъ свободне. У насъ нын и генералы, и офицеры зачастую мундиры только на службу и надваютъ. Съ насъ за это никакого взыску нтъ. Однако, что-же это мы!.. Эй, турки! — крикнулъ Алабинъ:- шипучаго, скоре! Выпить надо ради друга потеряннаго и вновь обртеннаго!

— Еще бы! — разомъ отозвались нкоторые изъ присутствовавшихъ.

— Вдь, ты опять къ намъ, Елецкій, на службу? Давно пора деревню-то бросать. Здсь у насъ нон жизнь вольная, еще вольне прежняго. А мы и досел твои шутки вспоминаемъ. Вс наши Гебы и Афродиты по теб стосковались и уже въ поминанья записали «удалого Петрушу»: поршили, что не вернешься… запалъ совсмъ…

— Э, други, не тотъ ужъ я сталъ что-то: словно, какъ во сн та жизнь была, не влекутъ больше т забавы…

— Ну, ты тамбовскимъ тетушкамъ сіи сказки сказывай, а насъ не проведешь ими! — засмялись пріятели:- мы тебя разомъ отъ меланхоліи вылечимъ — и къ Ерофеичу [1] нечего будетъ навдываться, безъ его травъ обойдемся…

Вино было принесено; Елецкій познакомился съ тми изъ компаніи, кого еще не зналъ. Разстроенная игра снова началась. Вечеръ проходилъ незамтно. Но около полуночи Елецкій объявилъ Алабину, что съ дороги чувствуетъ себя нсколько уставшимъ.

— А и то, — сказалъ Алабинъ:- играть я больше не буду, подемъ домой да потолкуемъ.

Пріятели хотли ихъ удержать, соблазняя гуріями и клавикордами, но они настояли на своемъ и ухали.

Алабинъ съ Елецкимъ были въ родств,- приходились троюродными, — и дтство провели вмст въ Тамбовской губерніи, гд родовыя имнія ихъ отцовъ находились межа съ межою. И у того и у другого было хорошее состояніе и кой-какія связи въ Петербург. Ихъ отцы еще до рожденія сыновей получили на нихъ полковыя свидтельства, такъ что Алабинъ и Елецкій, не появившись еще на свтъ Божій, числились уже въ Преображенскомъ полку солдатами. Будучи еще дтьми и не вызжая изъ отцовскихъ вотчинъ, они дослужились до сержантскаго чина, а потомъ, когда совсмъ подросли и отцы привезли ихъ въ Петербургъ, они явились въ Преображенскій полкъ уже офицерами.

Юноши, плохо обученные и воспитанные, привыкшіе въ деревн только къ охот да къ подобострастному подчиненію своихъ подданныхъ, въ Петербург они очутились среди совсмъ новой жизни, о которой до сихъ поръ не имли никакого понятія. У родителей ихъ была возможность выдавать имъ очень значительное содержаніе и они не скупились на это, такъ какъ вліятельные петербургскіе друзья и родичи убдили ихъ, что молодой гвардейскій офицеръ долженъ непремнно жить хорошо и много тратить для того, чтобы сдлать блестящую карьеру. Такимъ образомъ Алабинъ и Елецкій попали въ кружокъ модныхъ петиметровъ и совсмъ завертлись въ омут столичной жизни.

Все общество послднихъ годовъ царствованія Екатерины утопало въ роскоши; прежняя простота и дешевизна жизни совсмъ позабылись. Торговцы и магазинщики то и дло надбавляли цны на свои товары. Серебро въ громадномъ количеств передлывалось на сервизы, такъ какъ становилось неприличнымъ сть иначе какъ на серебр.

Моды мнялись чуть-ли не ежемсячно. Отъ порядочнаго человка требовалась прежде всего изящная вншность, прическа и одежда, и бднйшій изъ гвардейскихъ офицеровъ считалъ своей обязанностью длать себ въ годъ по нскольку мундировъ, а мундиръ тогда обходился не мене 120 рублей.

Гвардейскіе офицеры все боле и боле отучались отъ какихъ бы то ни было обязанностей и совсмъ забывали, что они находятся-на дйствительной служб. Да и что это была за служба! Караульныхъ офицеровъ иногда можно было встртить спокойно разгуливавшихъ и собиравшихъ грибы по-домашнему, то-есть, въ халатахъ. Извстны случаи, когда залнившійся и закутившій офицеръ отправлялъ вмсто себя на службу свою жену. Жена надвала мужнинъ мундиръ и являлась офицеромъ.

Кутежи и всякіе дебоши петербургской молодежи принимали громадные размры. Ежедневно въ город разсказывали о самыхъ разнообразныхъ скандалахъ: о выбитыхъ окнахъ, до полусмерти напуганныхъ офицерами купчихахъ, въ дребезги разнесенныхъ трактирахъ и другихъ увеселительныхъ заведеніяхъ, похищенныхъ двушкахъ и такъ дале.

Вс эти разсказы о гвардейскихъ безчинствахъ, иногда, конечно, еще боле разукрашенные воображеніемъ передававшихъ ихъ, доносились въ гатчинскую тишину. Великій князь Павелъ Петровичъ выслушивалъ ихъ съ презрительной усмшкой, то пожимая плечами, то мрачно нахмуривъ брови, и часто говаривалъ своимъ приближеннымъ:

— Смотрите, не отдавайте своихъ дтей въ гвардію, если не хотите, чтобы они совсмъ развратились… при себ держите, не пускайте въ Петербургъ, тамъ зараза.

Алабинъ и Елецкій до излишества вкусили отъ чаши петербургскихъ наслажденій. Ихъ имена часто встрчались въ исторіи самыхъ крупныхъ скандаловъ. Многія ихъ безцеремонныя и грязныя выходки, считавшіяся тогда только молодецкими, сдлали имъ репутацію. Въ порядочныхъ и скромныхъ семействахъ ихъ какъ огня боялись.

Но Елецкому скоро пришлось разстаться съ вольной столичной жизнью; онъ получилъ извстіе изъ деревни о смерти своего отца, и ради устройства длъ своихъ долженъ былъ ухать изъ Петербурга.

Прощался онъ съ товарищами и знакомыми не надолго, а пропалъ почти на три года. Что съ нимъ было за это время, гд онъ скрывался — никто того не зналъ. Алабинъ получалъ отъ него рдкія письма, то изъ деревни, то изъ разныхъ городовъ Южной Россіи.

Но вотъ онъ вернулся, и хорошо знавшіе его товарищи, проведшіе съ нимъ нсколько часовъ въ «Очаков», а тмъ боле Алабинъ, были поражены происшедшей въ немъ перемной.

Объ этой-то перемн спшилъ съ нимъ поговорить. Алабинъ. И только что вернулись они домой, онъ завелъ разговоръ на эту тему.

— Скажи-ка, братецъ, что это нон съ тобой — хмурый ты сталъ какой-то. Кабы горе большое было, али дла шли плохо, я бы про то былъ извстенъ. Батюшка мн еще недавно отписывалъ, что у тебя въ вотчинахъ все обстоитъ наиблагополучнйшимъ образомъ. Что-же это съ тобой, разскажи на милость. Коли не ладно что, такъ ты посовтуй со старымъ другомъ.

Елецкій медленно поднялъ на Алабина свои черные, красивые, хотя нсколько воспаленные глаза; грустная усмшка шевельнула его губы и онъ покачалъ головою.

— Что это теб такъ почудилось, братецъ, — сказалъ онъ. — Я все тотъ-же, а видно и взаправду усталъ съ дороги, такъ и кажусь теб хмурымъ.

Но Алабинъ ясно видлъ, что тутъ вовсе не усталость, и что другъ отъ него нчто скрываетъ. Вдругъ новая мысль мелькнула въ голов его.

— Да! а про какихъ это попутчицъ ты сказывалъ? Кто такія?

У Елецкаго при этихъ словахъ опять въ лиц что-то дрогнуло.

— А это я въ Москв, у Синявиныхъ въ дом познакомился съ Промзиной старухой, да съ дочкой ея, Врой Андреевной… он тульскія, можетъ, слыхалъ, люди богатые. Самъ Промзинъ бригадиръ въ отставк, безъ ногъ теперь почти, живетъ въ деревн безвыздно. Всего у нихъ дтей дв дочери, старшую года съ два тому замужъ выдали, осталась на рукахъ младшая, лтъ ей ужъ девятнадцать никакъ, такъ вотъ ее старуха-то и привезла въ Петербургъ; жениховъ искать пора, вишь, а въ деревн видно подходящихъ не нашлось. Ну, съ ними мы изъ Москвы вмст и хали. Старуха просила меня не оставлять ихъ однхъ въ дорог: труситъ, всюду ей разбойники чудятся.

Алабинъ усмхнулся.

— Вижу, что старуха сія теб не больно по нраву, и, стало, не въ ней дло. А вотъ, братецъ, не будетъ ли вашей милости разсказать подробнйшимъ образомъ о двиц, какова оная двица изъ себя, какъ она вамъ показалась — заране знаю, что хороша!..

И онъ опять засмялся.

Алабинъ покраснлъ и даже не особенно дружелюбно взглянулъ на «братца».

— Смяться нечего, — проговорилъ онъ. — Двица Промзина не такова, чтобы надъ нею смяться. Такихъ вы, можетъ, и во сн-то въ Петербург не видывали, отмнная красота! Какъ взглянулъ я впервой на нее, и руки опустились: ужъ и гд-же такая красота уродилась?!. Отца не знаю, да и Богъ съ нимъ, а мать ровно бочка сороковая, врядъ ли и въ молодости было въ ней что путное. А Вра Андреевна… Эхъ, что тутъ разсказывать, словъ нту, нужно ее видть!

Алабинъ ужъ не смялся. Онъ подошелъ къ пріятелю и положилъ ему на плечи руки.

— Вотъ и разгадка. Теперь во мн нтъ уже никакого сумнительства, вижу, стрла Амура пронзила твое сердце. Ну, это еще не велико горе, ему помочь можно. Какова ни была бы сія Вра Андреевна, не устоитъ она передъ моимъ милымъ братцемъ, какъ разъ сдастся. Тому не мало примровъ было, мы, вдь, не забыли вашихъ проказъ амурныхъ… И вчно-то съ благородными двицами вяжется… чужихъ невстъ портитъ… охота!.. А, вдь, я было испугался, думалъ, что поважне! такого-же горя хоть еще подавай столько же, справимся!..

— Не такъ-то легко справишься! — страннымъ, какимъ-то загадочнымъ тономъ проговорилъ Елецкій.

Онъ замолчалъ и вышелъ въ сосднюю комнату, гд Ефимъ давно уже приготовилъ ему постель.