Читаем Молодость онлайн бесплатно

Роман

Посвящается моему отцу

Воистину, препирательство обитателей Огня является истиной!

КОРАН, 38:64

И не надейся на лучшее!

Татуировка на груди армейского товарища

Часть 1 Гражданка

Глава 1

Армия и учёба

Был погожий июльский день. На перроне пензенского железнодорожного вокзала было много людей – много солдатиков, пока ещё в офисной зелёнке*, много – провожающих.

– Как доберёшься, обязательно позвони!

– Вряд ли разрешат.

– Ну отпишись тогда!

– Ладно.

Роман смотрел на Алину молча, молча и – влюблёнными глазами. Ведь он так долго её добивался. Долго и – усердно. И дело было не в многочисленных букетах цветов, дорогих подарках и, бывало, даже ночёвке на скамье возле её подъезда. Дело было в самом отношении к этой девушке, которое и обусловливало всё вышеперечисленное.

И вот теперь Алина стояла перед ним и как будто бы тоже смотрела на него с любовью. Не то с любовью, не то – просто с заботой. Но забота в глазах была больше наигранная. Впрочем, Роман приписывал это также её характеру, в который сама природа заложила предрасположенность к актёрству.

Подошли стоявшие поодаль контрактники, они докурили, и стали орать, что пора заканчивать прощание и уже садиться. Хотя поезд пока ещё не собирался трогаться.

Все засуетились и стали обниматься. Кто-то в толпе даже всхлипывал, точно бы не в армию, а сразу на войну отправляли всех этих парней – сыновей, братьев, мужей.

– Всё, всё товарищи солдаты! Закончить прощание! – вылез вперёд толстобрюхий старший сержант, который, видимо, курил дольше всех. Или же просто не любил сентиментальных сцен. Сержант был не русский – казах.

Роман крепко обнял Алину, слегка отстранил её от себя:

– Ты только дождись! Слышишь?! Дождись! Я ведь… так сильно тебя люблю!..

– Конечно. Я люблю тебя.

С этими словами она его и отпустила. На душе у девушки было тоскливо. Но даже не от самой сцены прощания, а от того, что она уже знала нечто, что Роману только предстояло узнать в самое ближайшее время.

Ещё на призывном пункте полковник говорил нам, что если кого-то не дождётся девушка (а таковые непременно будут, и немало), то – не стоит так уж убиваться. Ибо «на хера-то она тогда такая нужна?!» Аргумент был железобетонный, и многие тогда из нас смеялись. Усмехались и на вопросы о том, как будут действовать против дембелей. Послушать, так прямо герои одни, которым с этакой-то смелостью уже и вправду не в армию, а – прямиком на фронт.

Но толстобрюхий старший сержант, который был в большей мере пессимист и, как уже предполагалось, не имел склонности к сантиментам, – сразу сказал, что в первые месяцы все мы разучимся не только смеяться, но и улыбаться.

И старший сержант оказался прав.

И Роман, и Андрей – парень, что сидел напротив, у которого именно сегодня был день рождения, – вспоминали этого полковника с призывного, когда поезд отъезжал. На перроне тоска, видимо, развеялась, ибо теперь там царило веселье, и провожающие и плачущие совсем недавно сейчас махали руками, запускали в небо шарики и кричали что-то. И нас они в окно тоже видели радостными. Но стоило перрону за окном исчезнуть, как на лицах у всех застыла тоска. Только покупатели – сержанты во главе с капитаном Миллером – выглядели довольными: эти шутили, смеялись и отпускали словесные непристойности.

Где-то через час, как поезд был в пути, у Романа зазвенел его кирпич, то есть кнопочный мобильник без так называемых запрещённых функций, как-то: камера, безобидный сенсор… (Только такие телефоны допускаются службой ЗГТ*.) Роман не сразу понял, что звенит у него, а не у кого другого.

Он достал мобильник и открыл сообщение. Оно было от Алины. Он открыл смс:

«Ром, прости. Между нами ничего не может быть. Я тебя не люблю… больше.».

Он убрал телефон и глянул в окно. За окном проносились поля, луга, потом начался лес. В памяти всплыли слова товарища старшего сержанта – что пока он служил два года срочку в Чечне, у него дома умерла мать. На похороны его, конечно, никто не отпустил. Потому что причина – невесомая.

***

За два месяца до этого

Город затопляла аномальная весенняя жара. Царил май, и за окном было так жарко, что даже смотреть туда, в окно то есть, не хотелось. И потому Андрей туда и не смотрел, полностью поглощённый ворохом своих бумаг, которые, в свою очередь, затопляли собою его письменный стол. Но его это совсем не угнетало, напротив – доставляло огромное удовольствие, так что если бы не эта треклятая жара снаружи, которая, наконец, и квартиру его словно бы вознамерилась затопить, – он был бы прямо-таки счастлив.

Усталости Андрей от своей работы никогда не ощущал сразу, то есть, проработав, скажем, весь день, он потом только бессонницу всю ночь ощущал, но не усталость. Усталость приходила на утро, так что без утренних физических упражнений и чашки крепкого кофе всякое утро было для него дрянным и ненавистным.

Сегодня он уже написал три главы в четыре амбарных листа. И Андрей подумал, что это много. Много, если, скажем, сравнивать с тем, сколько в день создавали великие писатели. Взять, к примеру, Хемингуэя, которого теперь почитают едва ли не за лучшего писателя всего XX столетия. Дескать, сильный писатель. Но если писатель активно занимается охотой, много времени отводит спорту, не забывает ещё и про пьянство, а в день пишет до тысячи слов, то человек-то, он, может, и сильный, но писатель – слабый. Хемингуэй же писательство книг с боксом сравнивал. И воображал, что уже поколотил многих писателей!.. Благо, у него хватило ума признать, что со Львом Толстым он не справится, что он и выразил в своём уважении к русскому гению. Но вообще неблагородное это дело – колотить уже умерших писателей из прошлых веков.

Убрав стопку бумаг под стол, Андрей достал из шкафчика в столе ежедневник и сделал в нём несколько записей. Ежедневник был ему нужен всегда – главным образом, чтобы не дописаться до пяти, а то и больше тысяч слов за день, другими словами – чтобы не превратиться в жалкого беллетриста, который мнит, что чем больше он пишет, тем сильнее он, как писатель, становится. Но чем больше писатель пишет, тем он слабее, если учитывать, что в сутках двадцать четыре часа, а сочинять много – значит сочинять постоянно, в смысле последовательно; так что закон философии о неизбежном преобразовании количества в качество тут не имеет весомости.

В ежедневник Андрей записывал собственные афоризмы, стихи, наброски для пьес, а в амбарные тетради уже писал повести, романы и ещё всякую дрянь в этом роде. При этом четыре часа в день обязательно отводил чтению, преимущественно же – чтению философии, которая, он считал, больше всего помогает прозаику, покуда даёт ему на нескольких своих страницах несколько идей для романов. Один хороший роман суть несколько хорошо развитых в бытовом действии идей. Так что философия, считал Андрей, – главный литературный источник, из которого следует хлебать всякому уважающему себя прозаику. Да и склад ума у Андрея был философский.

Когда Андрей уже собрался было взяться за обычное-обязательное своё чтение, ему кто-то прислал ненавистное смс, чем отвлёк его, и Андрей достал из-под стола мобильник, свалив при этом кучу бумаг. Он чертыхнулся, хотел было поднять бумаги, но едва не выронил мобильник. Снова чертыхнулся, уже про себя, и открыл смс.

Сообщение было во ВКонтакте, от друга Жени, да притом голосовое.

Андрей прослушал. И стал записывать ответ:

– Женек, ты говоришь, она тебе понравилась… И говоришь про фигуру, вообще про внешность… Про голос… Но я тебе говорил уже, что она не для такого… то есть… не для коротких, так сказать, отношений… Ты чего хочешь-то от неё?

И нажал «отправить».

Женя ответил быстро. Он всегда отвечал быстро, потому что был жутко болтлив, чем всегда с лёгкостью цеплял девчонок и чем ужасно бесил парней, в том числе и Андрея, хотя Андрей и находил эту Женину черту характера и в своём, больше, однако, взрывном характере.

«Ты чего, пишешь сейчас? То-то я слышу, речь твоя литературщиной отдаёт! Да, именно секса, “коротких, так сказать, отношений” хочу! Кретин!..»

Андрей не стал отвечать на это ребяческое оскорбление.

– Хочешь встречаться, – записал он ответ, – пожалуйста. Но если ты только похоти хочешь, то иди нахер лучше. И это я серьёзно, Женек. Я сам с ней когда-то встречаться хотел. Она сказала, мы в разных городах живём. И поэтому, дескать, лучше не надо. Теперь мы дружим. И я тебе серьёзно повторяю насчёт этой твоей похоти!..

Он отправил сообщение и сел обратно в кресло – пока записывал аудио, зачем-то встал из-за стола и в течение всей речи ходил по комнате. Только теперь это заметил.

Жара за окном как будто спадала. И именно теперь – когда он уже написал эти три поганых главы к своей повести. Читать не хотелось – ни философию, ни прозу, ни поэзию. Андрей вспомнил о защите предстоящей дипломной работы, которую, прежде чем защищать, нужно было ещё написать. Или купить. Но покупать он не хотел. Был у них в группе один такой покупатель, который за полгода до защиты за семь тысяч рублей заказал у какой-то тётки из Москвы дипломную работу. Ему работу прислали, и он её оплатил. Но так как действовал этот парень слишком уж заблаговременно, то и не предусмотрел, что тему дипломной работы ему, конечно, поменяют. И вот он снова обратился к этой тётке. С новой темой. Та назвала цену уже в десять тысяч. Причём чтобы пять из них были авансом. И наш покупатель согласился. До защиты диплома оставалось что-то вроде месяца. А работу ему, по новой теме, всё не присылали. Отчаявшись, он обратился к другой женщине – тоже из Москвы. И она попросила что-то в районе тринадцати тысяч рублей. Наш парень был уже научен горьким опытом и потому был предусмотрителен – он не сговорился на авансе. В итоге работу ему вот только на днях прислали. И он её оплатил. Этот парень очень счастлив, хотя дипломную работу «свою» он даже не прочитал. Многие одногруппники предлагали ему написать для него работу и за пять тысяч рублей. Нашлись и преподаватели, согласные на ту же сумму. Но наш герой отринул все эти недостойные его предложения, уверенный, что его работа окажется самой лучшей. Будет весело, если эта работа в итоге никуда не сгодится.

Учился Андрей в технологическом колледже. Хотя и считал себя всегда гуманитарием. Но один их преподаватель, что был у них по шести дисциплинам, сказал, что Андрей только сам себя в этом когда-то убедил, а затем, якобы, слепо в это уверовал. Как бы то ни было, колледж вместе с его технической специальностью были нужны Андрею, он верил в это, – только в качестве разностороннего, так сказать, образования. Чтобы дома можно заниматься литературой художественной, а в заведении – литературой технической и научной.

Художественной литературой Андрей был одержим лет, этак, с пятнадцати. А до этого хотя и читал, но всё больше фантастику. Впрочем, ещё в детские годы очень любил сказки. У него была целая коллекция сказок всех самых великих детских писателей. В пятнадцать лет от посредственных беллетристов-фантастов Андрей пришёл к Стругацким. А от них – К Достоевскому, Солженицыну, Сартру и Камю. С тех пор признавал он исключительно классиков реализма.

Жил Андрей с бабушкой. Родителей своих не знал – они погибли в аварии, когда ему было два года. Воспитала его, можно сказать, одна бабушка, да дед ещё успел научить многому – например, как правильно плеваться, как играть в карты и обыгрывать соперников и ещё тому, как правильно орудовать мухобойкой, когда в квартире, прямо как теперь, духота, все окна настежь и поганые мухи летят внутрь. Но дед умер как раз перед тем, как Андрей пошёл в школу. Андрею было тогда шесть лет, и он, вспоминая, как дед порол его за его шалости и мелкие хулиганства, был даже глупо рад, что теперь дед ему ничего сделать не сможет. Конечно, став старше, Андрей так про деда уже больше не думал.

Как бы ни ненавидел Андрей математику и все точные науки, а русский язык и литературу как будто бы любил. Хотя и на этих уроках он постоянно ругался с учителем, заводясь с пол-оборота от малейшей несправедливости, направленной в его сторону или же в сторону его товарища по парте. Сидел Андрей, кстати, вместе с Женей – нынешним своим другом. Уже тогда они были друзья по несчастью. Потому что имели особенность вступаться друг за друга, из-за чего у обоих потом всегда были неприятности. Но Женя в те годы если и хулиганил, как теперь, будучи уже двадцатилетним остолопом, то только из-за влияния, которое невольно оказывал на него Андрей.

Андрей ещё очень любил рисовать. Проявилась эта способность тоже благодаря литературе. Потому что, очень эмоционально читая стихи и хорошо сочиняя всякие штуки, которые им задавали в качестве домашней работы по русскому, он, тем не менее, скучал на этих гуманитарных уроках от монотонных речей учителя, и потому – начал однажды разрисовывать книжные портреты великих русских классиков. И это ему так понравилась, что он потом и вторую часть учебника по литературе, которую они должны были проходить ещё только после зимы, – тоже разрисовал.

Деда уже не было, и его староармейского ремня на Андрея тогда не нашлось. Бабушка, когда её вызвали, очень краснела, и, придя с внуком домой, за уши оттаскала его по квартире. Ближайшую неделю Андрей учил уроки, держа в одной руке книгу или авторучку, а другой рукой прикрывая крышкой от сковороды свою больную голову, потому что бабушка сидела рядом со скалкой – она до сих пор была разгневана поведением внука и была искренне уязвлена.