Читаем Молитва Иванова онлайн бесплатно

Иванов проснулся, как всегда, задолго до сигнала будильника. Полежал, шевеля пальцами ног, потягиваясь и зевая. Очень не хотелось вылезать из-под одеяла. По потолку пробежал жиденький свет фар и опять стало темно. Придумать, что ли, болячку себе какую, с тоской подумал он. Что-нибудь такое, на денек-другой, не больше.

Он прислушался к себе. Ну, суставы поднывают. Это возраст уже, наверно. Брюхо не болит, урчит только, поесть надо. Покашлял внимательно. Нет, здоров без докторов. Ладно, вставать надо. Нехотя вытянул руку из-под одеяла, включил свет. Почесываясь, нашарил босыми ногами тапки. Крякнув, встал и натянул халат.

Посмотрел на пустую клетку с поилкой, кормушкой, зеркальцем и крохотным колокольчиком на стенке маленького домика. Ничего, сказал он себе, куплю когда-нибудь парочку животин. Элитных, с длинной шерсткой на голове. Будет детям развлечение. Будущим детям, добавил угрюмо и, щелкнув по клетке пальцем, вздохнул. Колокольчик отозвался нежным звоном.

Шаркая, Иванов прошел в кухню, открыл холодильник и уставился в его нутро. Закрыл. Поставил на конфорку чайник, достал и открыл пакеты с готовыми завтраками, выложил их на тарелки и сунул тарелки в микроволновку. Поплелся в ванную, умылся, зубы почистил кое-как, больше для порядка.

Когда вышел из ванны, обнаружил, что отец уже сидит за столом.

— Опять опаздываешь, — невнятно сказал отец. Дикция после инсульта у него так себе была, но бодрости духа отец не утратил.

— Ничего, успею, — ответил Иванов.

— И бурдой опять отца поишь, нет бы хорошего кофе купить.

— Папа, нельзя вам. А цикорий для печени полезный, — сдерживаясь, ответил Иванов.

— Ты за мою печень не беспокойся, — сварливо прошамкал отец, — экономишь на мне.

Иванов хотел ответить, мол, печень у вас папа, что надо, с этим не поспоришь. Но примирительно ответил:

— С аванса хороший кофе куплю.

— С аваааанса, — протянул отец, — какие там у тебя авансы… На пенсию мою живем.

Иванов промолчал, играя желваками. Сдержался.

— Куда деньги тратишь, я спрашиваю, если семьи нет? Ладно бы на детей тратил, так нет же у тебя детей. И не будет, — поджал губы отец. Мимика у него восстанавливается, отметил про себя Иванов. Это хорошо.

— Будут, не переживайте.

— Да где там… На тебя и не смотрит никто. Приличной девушке зачем такой.

— Ну, на вас же мама посмотрела, — скривившись, выдал Иванов и, прикусив язык, чертыхнулся про себя.

— Ах ты! Да я! Да ты… — закудахтал отец, — Нашел с кем равняться!

— Папа, пожалуйста, успокойтесь — через зубы прошипел Иванов, стиснув в руке чашку. Горячая чашка обжигала руку, но боль отвлекала, помогала сдерживаться.

— Что «папа»? Я в твои годы уже четверых поднимал, на ноги ставил, я четырежды папа, а ты… Онанист сопливый! — каркнул отец.

И тут Иванов взорвался. Грохнул кулаком по столу. Подпрыгнули на столе чашки, тарелки, и отец подпрыгнул на стуле.

— Ох! В глазах потемнело что-то… — притворно застонал отец, кося на Иванова покрасневшим слезящимся глазом, прикрыв лицо растопыренной пятерней.

— Простите, папа, я случайно, — пробормотал Иванов.

— А то я не видел. Конечно, случайно, — со старческой слезой сказал отец.

— Простите. Я вытру сейчас.

— Аппетит пропал… Выведи меня на балкон. А то сам не дойду, упаду.

— Сейчас, — кивнул Иванов, шуруя тряпкой по столу, вытирая разлившийся цикорий.

И подумал про себя: а кто вас обратно с балкона в комнату поведет, когда я на работу уйду? Врете, папа, сами дойдете. Неделю назад вон за шкаликом на антресоль залезли. Ничего, справились, не упали со стремянки. И со шкаликом справились, открыли. Левая рука еще плохо слушается, так вы одной правой и зубами обошлись… Черт, сдерживаться надо, больной ведь он, старый.

Устроив отца на балконе в кресле-качалке, подоткнул его со всех сторон пледом и аккуратно закрыл дверь. Проверил, легко ли открывается, не дай бог захлопнется, заперев отца на балконе. Дверь открывалась и закрывалась легко.

Иванов позавтракал, не чувствуя вкуса, как сено пожевал. Оделся, посмотрел на себя в зеркало и, тяжело вздохнув, вышел из квартиры.

Машину он прогрел заранее, но в салоне все равно было зябко. Посидел немного, подождал, пока муть на стекле истает, лобовуха прогреется. Поискал какую-нибудь волну на радио, чтобы не сильно раздражала идиотски-радостной болтовней и бодрыми песенками, не нашел, выключил. Глянув на часы, тронулся, включил автопилот и, вырулив на трассу, незряче стал смотреть вперед. Тридцать минут до работы, чтоб ее… Может, поближе к дому что найти? Найдешь, как же. Ждут тебя, не дождутся. Возрастной ценз, чтоб его.

Ничего не радовало, ничегошеньки. Серое, низкое небо. Тучи еще немного — и лягут холодными тяжелыми тушами на трассу. Чахлые, свалявшиеся в войлок кустики по обочинам, серые в сумерках, сливались на скорости в грязную ленту. В городе тоже ничего глаз не радует. Сыро, тускло, каменно, тяжко как-то все. Неужели и правда — возраст? Я ведь еще не старый. Вроде бы.

На светофоре рядом с ним остановилась новенькая, намытая до блеска легковушка. Иванов посмотрел и приосанился. Ничего так дамочка. Очень даже.

Он поправил зачем-то галстук и сделал добродушно-снисходительное лицо. Хотел улыбнуться симпатичной даме и, чем черт не шутит, может, обменяться контактами, но дамочка, глянув на него, как на пустое место, рванула вперед, едва дождавшись разрешающего сигнала светофора, да еще и нагло, по-хамски, подрезала Иванова. Он сдулся, поник и выкинул дамочку из головы. Неприятно, конечно, когда вот так, но не первый раз, скажем прямо. И, наверно, не последний.

А так хочется чуда. Вот правда, чудесного чего-нибудь хочется, если уж не Чуда. Изо дня в день одно и то же, одно и то же. Один день от другого только блюдами на завтрак и ужин отличаются, да и то не всегда — папа привередлив стал в еде, приходится идти на уступки. Я даже фильмы одни и те же пересматриваю, и книги все больше не читаю, а перечитываю. Новое не идет почему-то. Не радует.

На работу, как ни странно, сегодня не опоздал, повезло быстро найти место для парковки. Зашел в кабинет, буркнул приветствие, разделся и уселся за стол. Каспарян не ответил, Зеллис сделал ручкой. Иванов включил комп и, пока загружались рабочие программы, налил в кружку бурды из корпоративного кулера. На приличные напитки деньжат у него не хватало. А в комнате плавал аромат хорошего кофе — Зеллис успел себе заварить и пил кофе, манерно держа в лапе фарфоровую чашечку. Жлоб, подумал Иванов с неприязнью. Ездит на папиной машине, а сам арабикой надувается.

— Как там твой Шустрик, не сдох еще? — громко спросил Зеллис, не обращаясь к Иванову по имени. — Четвертый год пошел. Нового брать будешь? У меня есть парочка, если что. Скидку дам.

— Он еще тебя переживет, — пробормотал Иванов, глядя в кружку с горьким месивом.

— Ты его не кастрировал? Говорят, кастраты дольше живут.

— Не кастрировал, — вяло ответил Иванов, запуская рабочую прогу.

— А как твой папА? Бодрячком?

— Отец в порядке, — сухо ответил Иванов, — На совещание не опоздай. И вазелин не забудь.

— А ты вазелин себе оставь, тебе нужнее, — весело ответил Зеллис, щуря в приторной улыбке зеленые, как бутылочное стекло, глаза.

— С чего бы это? — встревожился Иванов.

— А ты вчера шефу сверку тарифов за месяц не предоставил, он с утра уже шипел, — еще веселее сказал Зеллис, и, насладившись выражением лица Иванова, допил кофе и бодро вышел.

Ах ты ж! Иванова как ошпарило. Вот ведь подсказывало что-то, что не надо сегодня было на работу идти.

Тут же заныл зуб. Этого еще не хватало. Совещание длится минут двадцать-тридцать, надо успеть хотя бы вчерне проклятую сверку рассчитать. Оформить потом можно, главное хоть что-то шефу предоставить. Как забыл, ну как забыл вчера?! Радовался еще, что в кои-то веки не надо допоздна оставаться, все успел сделать. Из головы совсем эта сверка выскочила. Вот черт…

Он не успел, конечно. И был вызван на ковер к Скарабею, и узнал о себе много старого в новых выражениях. Словарный запас у Скарабеева будь здоров.

Вернувшись за стол после начальственной выволочки, Иванов потер дергающееся в легком тике веко и стал разбирать заявки. Откуда столько насыпалось, всего ведь около часа прошло с начала рабочего дня.

Так, что тут у нас. Бригаду инкассаторов туда, туда и вон туда, по запросам клиентов. Тут ригели в сейфе заклинило, закрыть не смогли. Тут код не вводится в электронный замок. Инженеров на обе точки. Тут авария на дороге, бригада не доехала до точки. И, конечно, претензия клиента из-за отсутствия инкассации. Нарушение договора, то, се… Тут что-то вообще непонятное: связи у автосейфа с банком нет неделю, внесений в мониторинге не видно, зачислений у клиента нет, жалоба…

Поднимите мне логи, не вижу!

На обед Иванов не пошел. Дома нормально поем, подумал он, глотая слюну. Каспарян тоже не пошел в кафе. Он с собой из дома приносит обеды, дочка ему готовит. Запах такой, что с ума сойти можно — мясо, жареное на мангале, кинза, огурчик свежий, еще что-то аппетитное. Чавкает, сопит, шуршит пакетиками. Лаваш достал.

Иванов откинулся в кресле, вытянул под столом ноги, покрутил плечами, помял пальцами шею. Со скучающим видом, напевая, чтобы не было слышно рулад голодного желудка, вышел в коридор. Нашарив в кармане карту, пошел к вендинговому аппарату и купил бутылочку самого дешевого бульона с сухариками. Крупными глотками, морщась от гадливости, выпил его прямо в коридоре. Желудок заурчал еще громче. Иванов подумал и купил гвоздичный пряник, подумав злорадно: а не все Каспаряну благоухать, пусть-ка гвоздики понюхает. Каспарян гвоздику терпеть не может. Ну и пусть.

Вернулся в кабинет, сел, прислушиваясь к себе. Ничего, усвоился пряник с бульоном. Ладно, что тут у нас еще. Заявок за неполных двадцать минут пришло восемнадцать штук. Озвереть можно. Это никогда не кончится, с отчаянием подумал он. Но взял себя в руки, стал читать внимательно, и потихоньку раскидал заявки. Пока делал эти восемнадцать штук, пришло еще четыре жалобы и двадцать две заявки. Это ни-ког-да не кончится, повторил он про себя, отвечая на очередную жалобу.

Господи боже мой, ну хоть бы что-нибудь случилось. Хорошее что-нибудь. Пусть дочка Каспаряна в меня влюбится… Не то. Пусть мне зарплату поднимут хотя бы. Опять не то. Скарабей пусть уволится. Или, черт с ним, пусть на повышение уйдет, но пусть только уйдет. И это — не то. Все меркантильное, земное, тухлятина бытовая, а не чудо. Ну хоть что-нибудь, ну, например…

Боже ты мой, я ведь даже придумать ничего не могу, подумал он с тоской. Даже на это не способен. Прав отец, прав, пилил себя Иванов, щуря дергающийся левый глаз. Ни одна девушка на меня не посмотрит, и поделом.

Он вспомнил вдруг, как сто лет назад позвонил однажды вечером матери и прямо спросил: мама, а как вы с папой познакомились? Первая любовь или как у вас все было?

Мать спросила — у тебя девушка появилась? Да нет, замялся Иванов, я так спрашиваю, чтобы было потом что детям рассказать. История семьи, так сказать. Дети? Голос матери потеплел. Мой мальчик вырос, уже совсем большой. Ты единственный из всех детей на меня похож как две капли. Остальные в отца пошли — тощие, голенастые, лупоглазые, а ты у меня красавчик получился… Иванов ждал, не перебивая. И дождался.

Оказывается, мать даже не замечала его отца. Это отец рассказывал, как первая красотка колледжа сохла по нему и боялась подойти, а оказалось все совсем не так. Она как-то пришла посмотреть на баскетбольный матч команды своего колледжа с командой физмат-колледжа, ей нравился капитан их команды Сергей Басюк (в последствии стал олимпийском чемпионом и известным тренером). А отец Иванова сидел в вечных запасных. Когда матч закончился, она пошла выразить удовольствие от матча Басюку, а отец вдруг выскочил ей наперерез, запутался в собственных ногах и упал, ткнувшись своим длинным носом прямо в ее ботинки. Вставая, стал извиняться и оглушительно пукнул.

Она так хохотала, так хохотала, до слез. Вась, ты не представляешь себе, как это было потешно, умора, ей-богу! Ну, пожалела его, пригласила в кафе. А то он руки бы на себя наложил от позора. Надо было спасти парня. Вот, собственно, и вся история любви, извини, малыш. Но Егор был очень милым, правда. И папаша из него получился замечательный.

Спасибо, мама, сглотнув кислую слюну, сказал Иванов. И добавил: но вряд ли я это твоим внукам буду рассказывать. А что такого, сынуль? Всякое в жизни бывает. Да, бывает, согласился Иванов и, попрощавшись с матерью, дал отбой.

Вот тебе и любовь. Нарочно не придумаешь. Главное, теперь отцу как-нибудь не брякнуть, когда нудеть начнет и попрекать Иванова холостячеством, что в курсе какой была большая и чистая любовь у его родителей.

Мать умерла двадцать лет назад, а отец до сих пор хранит ее видео и фото. Второй и третьей, и вообще никакой больше дамы сердца у отца не было. Он рассказывал всем, что так сильно любил мать Василия, что не мог даже смотреть на других дам. Но, судя по всему, это другие дамочки на него не смотрели.

Иванов вспомнил фото отца в молодости: высокий, сутулый, с длинными, почти до колен мосластыми граблями, кадыкастый, с тоскливым выражением лица. Красавчик. Странно, но у сестры Иванова, у Маргариты, все эти недостатки обернулись плюсами. Сестра тоже была высокой, но изящной, грациозной, с хорошей осанкой, как у балерины, с узким лицом и томными синими глазами, от которых парни обалдевали в первые же минуты. Вот кому повезло с внешностью, так это ей. А я — копия матери. Рыхловатый, невысокий, стыдно сказать, ботинки тридцать девятого размера, приходится покупать на два размера больше и в носы ботинок утяжелители запихивать. У женщин изящные маленькие ладони и ступни — высший класс, а у мужика это недостаток. Из-за ботинок с утяжелителями в носах походка у Иванова казалось странной, но он больше стеснялся маленьких ног, чем необычной походки. Что еще хорошего от матери досталось, так это ослепительно-белые зубы. Да, улыбка у меня красивая, говорят. Хоть это радует.

А, к черту. Что толку от белизны зубов, если они уже шататься начали. А мне ведь еще сорока нет…

Рабочий день закончился, и Иванов остался еще ненадолго в кабинете один. Ему нравилось затишье офиса, когда все сваливали по домам и можно было немного побыть в тишине, без болтовни, непрерывно зудящих телефонов, квакающей электронной почты, беготни в коридорах.