Читаем Мокрое сердце онлайн бесплатно

Боль. Безумная, грудная боль, с которой не справляются даже специальные таблетки. Она разрывает тебя изнутри, как будто кто-то вставил раскаленный прут между ребер и медленно проворачивает его, выжигая всё на своем пути. Я никогда не задумывался о том, как попаду сюда, в эту больницу, где каждый вдох напоминает о нашей смертности. Здесь нет места иллюзиям. Здесь только стены, пропитанные отчаянием, и воздух, густой от запахов антисептиков, крови и чего-то еще, чего не хочется называть.

Стоны. Крики. Шепот молитв, которые никто не услышит. Больница — это то место, где твоя рутинная жизнь, твоя работа, твои мечты исчезают, как дым. Здесь остается только ты и твое тело, которое предает тебя с каждым мгновением.

Я лежу на койке, которая скрипит при малейшем движении. Матрас тонкий, как бумага, и я чувствую каждую пружину, впивающуюся в спину. Над головой — потолок, покрытый трещинами и пятнами черной плесени. Капли воды где-то капают с постоянным, раздражающим ритмом. Я закрываю глаза, но это не помогает. Больница не отпускает. Она везде: в звуках, в запахах, в ощущении холода, который пробирается под кожу.

Больница, куда я попал, была безумным, убогим и грязным местом. Будущее, о котором мы мечтали, не стало тем безоблачным раем, который нам обещали. Оно превратилось в бедность, в руины, в свалку, где люди выживают, а не живут. Как сказали по отфильтрованным каналам социологического общества, экономика «развитых» стран окончательно рухнула. Мировое потребление уменьшилось, страны изолировались, став чем-то наподобие помойных ям, свалок своего собственного дерьма. Новости пестрят заголовками о диктатурах, безумии тоталитаризма. Демократия? Она осталась только в сердцах и умах людей, запертых под плотной клеткой идеализма, который давно стал тюрьмой.

Медицина… Теперь она пришла в такой упадок, что грязные стены и немытые туалеты стали бичом и нормой. Я откинулся на подушку, пытаясь найти хоть каплю комфорта, но его не было. Взгляд скользнул в сторону. На соседней койке лежал мужчина лет шестидесяти. Его лицо было бледным, почти серым, а на груди виднелись швы, кривые и неровные, будто его зашивали в спешке, небрежно, как тряпку. Кровь просачивалась сквозь бинты, оставляя темные пятна, похожие на карту какой-то неизвестной страны боли.

Воздух пропитался острым запахом дезинфицирующего средства, который не мог полностью перебить другие, более тревожные ароматы: гниющих ран, немытых тел и отчаяния. Ядовито-зеленые стены, когда-то, вероятно, призванные успокаивать, теперь облупились, обнажая слои предыдущих покрасок, как археологические свидетельства десятилетий халатности. В углу палаты монитор жизненных показателей мигал, издавая прерывистые сигналы, словно сам находился при смерти.

И вот я лежу здесь, с открытым переломом ноги. Ее небрежно обработали, наложили шину и бинты, которые уже начали сползать. Я помню, как врач, даже не глядя на меня, бросил:

— Держи ногу прямо, не дергайся.

Его руки были холодными, а взгляд пустым. Он не видел во мне человека — только очередную проблему, которую нужно решить как можно быстрее. Шина была наложена криво, и каждый раз, когда я пытался пошевелиться, боль пронзала меня, как нож.

Я повернулся, уставившись в потолок, не надеясь, что меня выпишут в ближайшую неделю. Хотя бы до этого попытаются вылечить мою ногу по-человечески. Но надежда таяла с каждым часом, как свеча под ледяным ветром. Я вспомнил старые фильмы, которые смотрел в детстве, — там рассказывали о гангренах, заражениях крови и о том, как люди теряли конечности из-за халатности. Эти мысли не давали покоя. Я представлял, как инфекция медленно поднимается по ноге, как черная тень, и как однажды утром я проснусь, а ее уже не будет.

В коридоре послышались быстрые шаги, и мимо нашей палаты промчалась каталка. На ней лежал человек, окруженный суетящимися медсестрами. Одна из них кричала:

— Освободите реанимацию, у нас код синий!

Другая отвечала:

— Там уже три пациента на полу, некуда больше!

Код синий. Мне не нужно было объяснять, что это. Критическая ситуация, остановка сердца. Но в этом аду даже умирающие должны были ждать своей очереди.

За окном раздался грохот — видимо, что-то упало с верхних этажей обшарпанного больничного корпуса. Никто даже не обратил внимания. В 2047 году падающие фасады зданий стали привычным фоновым шумом, а не поводом для беспокойства.

В последние дни я постоянно смотрел передачи о медицине, о технологиях, которые когда-то казались чудом. Теперь это было всё, что у меня оставалось. Я понимал, что предоставлен сам себе. И тогда я решил вызвать последнее чудо техники, которое еще работало в этом мире, — уникальный думающий искусственный интеллект.

Активировав имплант дополненной реальности в своем левом запястье — одну из немногих технологических роскошей, которые я мог себе позволить — я вызвал интерфейс медицинской поддержки. Мерцая и дрожа из-за перебоев в энергоснабжении больницы, передо мной соткалась полупрозрачная фигура.

Он появился передо мной в режиме дополненной реальности. Его голос был спокойным, почти безэмоциональным, но в нем чувствовалась какая-то странная усталость, как будто он тоже был частью этого разрушенного мира.

— Покажите ногу, — сказал он.

Я медленно приподнял одеяло, стараясь не шевелить ногой. Искусственный интеллект посмотрел на мою ногу, и я увидел, как его цифровое «лицо» исказилось едва заметной гримасой. Он тяжело вздохнул, словно понимая, что ситуация хуже, чем я думал.

— Бинты наложены неправильно, — произнес он. — Шина тоже. Если ничего не сделать, риск некроза увеличивается на 67 %.

Я почувствовал, как холодная волна страха прокатилась по спине.

— Что мне делать? — спросил я, голос дрожал.

— В этой больнице вам мало кто поможет, — ответил ИИ, его голограмма мигнула, будто от помех. — Большинство так называемых врачей здесь — это студенты-недоучки или те, кого выгнали из частных клиник за некомпетентность. Они латают дыры, как могут, но настоящее лечение… — он сделал паузу. — Это редкость.

— Я так и понял, — горько усмехнулся я. — Тогда покажи, что делать самому.

Искусственный интеллект показал мне в режиме дополненной реальности, как аккуратно снять бинты, не повредив кожу, и как укрепить шину, чтобы она держалась правильно. Его голос звучал как инструкция, но в нем была какая-то странная человечность, как будто он понимал мою боль.

— Вам нужно быть осторожным, — предупредил он. — Если почувствуете сильную боль, остановитесь.

Я кивнул и начал действовать. Каждое движение давалось с трудом. Боль пронзала ногу, как электрический разряд, но я знал, что другого выхода нет. Я снял бинты, стараясь не смотреть на рану, которая уже начала воспаляться. Запах был тревожным — сладковатый, с металлическим оттенком. Потом, следуя указаниям, укрепил шину, используя подручные материалы — куски ткани и ремни.

Когда я закончил, искусственный интеллект снова вздохнул.

— Это временное решение, — сказал он. — Вам нужен врач. Настоящий врач.

— Здесь таких нет, — прошептал я.

Он посмотрел на меня своими цифровыми глазами, и в них мелькнуло что-то, что я не мог понять. Что-то почти… человеческое. Страх? Сочувствие? Решимость?

— Есть один, — сказал он. — Он… другой.

— Что значит «другой»? — спросил я с надеждой, которую не испытывал уже давно.

— Доктор Альберт Харистов. Его держат здесь в качестве наказания. Раньше он был ведущим кардиохирургом в Центральной Клинике, пока не отказался оперировать высокопоставленного чиновника в пользу ребенка. Ребенок выжил, чиновник умер. Теперь он здесь, в самой худшей больнице города.

— И ты думаешь, он поможет мне? — я не смог скрыть скептицизм в голосе.

— Не знаю, — честно ответил ИИ. — Он… сложный человек. Циничный до жестокости, резкий, часто грубый. Но он настоящий гений. И, что важнее, он все еще врач в самом истинном смысле этого слова.

В коридоре снова раздался шум — крики, звон разбитого стекла, чей-то плач. Обычная симфония больницы в мире, который давно перестал заботиться о людях.

— Как мне найти его? — спросил я, чувствуя, как надежда и отчаяние борются внутри меня.

— Он обычно избегает палат. Проводит время либо в заброшенном крыле восточного корпуса, либо на крыше. Ищите человека с недельной щетиной и вечно недовольным выражением лица. И… — ИИ помедлил, — будьте готовы к тому, что он может вас послать куда подальше. Это его обычная реакция на людей.

— Если он поможет мне сохранить ногу, пусть посылает куда угодно, — я попытался улыбнуться, но вышла только гримаса боли.

Искусственный интеллект кивнул и начал мерцать, сигнализируя о разрядке моего импланта.

— Одна последняя вещь, — сказал он, уже почти исчезая. — Не говорите, что я направил вас. Он… у нас сложные отношения.

Прежде чем я успел спросить, что это значит, голограмма исчезла, оставив меня наедине с болью, страхом и крошечной искрой надежды. Доктор Альберт Харистов. Имя, которое могло означать спасение или очередное разочарование.

Я осторожно встал, опираясь на импровизированный костыль, который соорудил из металлической стойки для капельницы. Боль прострелила ногу, но я стиснул зубы. Мне нужно было найти этого доктора, прежде чем инфекция решит мою судьбу по-своему.

За окном начинался дождь — кислотные капли барабанили по стеклу, оставляя мутные следы. Еще одно напоминание о том, что мир снаружи ненамного лучше этой больницы. Но сейчас это не имело значения. Сейчас важен был только один человек — врач, которого я никогда не встречал, но от которого зависела моя нога, а может быть, и жизнь.

Я сделал первый шаг, морщась от боли, и направился к восточному крылу. На поиски циничного гения с тростью и, возможно, последней надежды в этом безнадежном месте.

Альберт Харистов сидел в заброшенной технической подсобке восточного крыла, которую он давно переоборудовал под личное убежище. Больничный персонал называл это место «берлогой Харистова» и старался лишний раз туда не соваться. Он держал в руках окурок сигареты, чей тлеющий кончик был единственным источником света в полумраке комнаты. Дым витиеватыми узорами поднимался к потолку, создавая иллюзию того, что его мысли обретают физическую форму.

Альберт смотрел на свое отражение в треснувшем зеркале, висевшем на стене напротив. Сорок лет, а выглядит на все пятьдесят. Острые скулы, глубоко посаженные глаза цвета холодной стали, короткая взъерошенная стрижка, которую он подстригал сам, не утруждаясь смотреть в зеркало. Характерный шрам пересекал его левую бровь и спускался к скуле — след от неудачного покушения пациента, недовольного диагнозом, еще во времена его работы в Центральной Клинике. Когда-то эти черты сложились бы в образ респектабельного профессора медицины. Теперь же зеркало отражало лицо человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

— Какое жалкое зрелище, — пробормотал он, затягиваясь в последний раз. — От великого хирурга до санитара в один шаг. Браво, Харистов, просто браво.

За окном шел кислотный дождь, оставляя разводы на стекле, сквозь которые проступал размытый силуэт Центральной Клиники на горизонте — стеклянного монолита, сияющего чистотой и технологическим совершенством. Там, в стерильных операционных с оборудованием последнего поколения, он когда-то совершал чудеса медицины. А теперь вот здесь, в Городской больнице № 4, где даже дезинфицирующее средство разбавляют водой, чтобы сэкономить.

Альберт потушил сигарету о металлический подоконник, оставив еще один ожог среди десятков других — карту его личного одиночества в этом богом забытом месте. Он поднялся и потянулся, разминая затекшие плечи. Пульсирующая головная боль — его вечная спутница с тех пор, как он получил боевую черепно-мозговую травму во время военной службы в медицинском корпусе — снова давала о себе знать. Он прикоснулся к металлическому имплантату за правым ухом — почти незаметному, но от этого не менее реальному.

— Время терпеть, мой друг, — прошептал он сам себе. — Нейромодуляторы на чёрном рынке стоят сейчас как крыло от космического шаттла.

Альберт потянулся к небольшой коробочке, лежащей на импровизированном столе из медицинского подноса. Внутри — чёрный кубик размером с игральную кость с мерцающим зелёным светодиодом. Транквилизатор нового поколения — не химический, а электронный нейромодулятор, взаимодействующий с его имплантатом. Контрабандная технология, за хранение которой полагалось минимум пять лет тюрьмы. Он приложил устройство к виску, нажал микрокнопку, и через мгновение его лицо слегка расслабилось, когда электроимпульс подавил болевые центры.

— Так-то лучше, — он убрал устройство обратно в карман. — Ещё немного и придется вариться в собственном соку.

Его взгляд скользнул по комнате. Повсюду были разбросаны медицинские журналы, научные статьи, распечатки результатов исследований — всё то, что еще связывало его с настоящей медициной. В углу стоял древний ноутбук, чудом работающий от нерегулярных подачек электричества. На его экране мерцали графики и диаграммы — результаты многомесячной работы, которую Альберт вел в тайне от всех.

Его размышления прервал знакомый электронный сигнал. Воздух перед ним замерцал, и из ниоткуда появилась полупрозрачная голограмма — силуэт мужчины без четких черт лица, окрашенный в оттенки синего.

— Доброе утро, доктор Харистов, — произнес Нейро, его персональный ИИ-помощник, единственное существо в этой больнице, с которым Альберт регулярно разговаривал. — Хотя по вашему виду не скажешь, что оно доброе.

— Нейро, сколько раз я просил не материализоваться без предупреждения? — Альберт потер шрам на лице, что было его характерным жестом в моменты раздражения. — И да, утро отвратительное, как и все остальные в этой дыре.

— Прошу прощения, — ответил ИИ без малейшего признака раскаяния. — Но у меня есть причина для вторжения. Ваши нейрохимические показатели указывают на превышение допустимого уровня стресса. Возможно, вам стоит…

— Возможно, мне стоит запретить тебе мониторить мой мозг, — перебил Альберт, постукивая пальцами по металлическому имплантату за ухом. — Что еще нового? Дай угадаю: Виктор Зоркин снова ищет меня, чтобы отчитать за неявку на планерку?

— Нет, директор Зоркин сейчас слишком занят, облизывая ботинки инспектору из Министерства. Хотя, учитывая их разговор, который я случайно подслушал, он действительно будет искать вас позже.