Читаем Моя жизнь онлайн бесплатно
ПРОМЕТЕЙ. Историко-биографический альманах серии "Жизнь замечательных людей"
Том двенадцатый. 150-летию со дня рождения Л. Н. Толстого посвящается
С. А. Толстая начала писать свои воспоминания, которым она сама дала название "Моя жизнь", 24 февраля 1904 года. Она не успела закончить свой обширный труд, хотя продолжала работать над записками и после смерти Толстого в 1910 году; к декабрю 1915 года они охватывали годы с 1844 по 1901 год. Последние девять лет жизни с Толстым остались недописанными.
Мемуары состоят из восьми частей, в каждой из которых материал расположен по отдельным главам, посвященным либо отдельным лицам, либо событиям, либо произведениям Толстого.
Мемуаристка пользовалась выписками из дневников в писем Толстого, писем к Толстому, своей собственной перепиской с разными лицами и другими находящимися в ее распоряжении материалами.
Записывая в "Ежедневниках" о работе над "Моей жизнью", она часто сетует, что "мало материалов", что "нет нужного для всякого писания вдохновения" и что возврат к прошлому и радостен и мучителен. "Весь день занималась своими "Записками",-- пишет она 30 марта 1912 года. -- Трудно! Что интересно и дорого мне, к тому равнодушна будет публика. Работа над "Моей жизнью" заглушает немного сосущее мое сердце горе, и хорошо жить прошедшим, хотя оно и безвозвратно" (С. Л. Толстая. Дневники в двух томах. Т. 2. М., "Художественная литература", 1978, с. 372, 428. Далее ссылки на это издание).
Отсутствие нужных ей материалов приводило иногда к отрывочности записей, фрагментарности, неполноте в освещении тех или иных событий.
Описывая свою жизнь, С. А. Толстая старалась исходить из главного: жизни и творчества Л. Н. Толстого. Толстой -- центральная фигура ее жизнеописания. Обычно, рассказывая о том или ином событии, она в центре внимания читателя ставит высказывание самого Толстого, а вокруг него она строит свое повествование. С. А. Толстая не пересказывает Толстого, она предпочитает давать точную ссылку на его письмо, устное высказывание или дневниковую запись, а затем комментирует и дает свою оценку событию.
"Стараюсь писать больше то, что касается Льва Николаевича,-- пишет она в записи 1894 года,-- как несомненно самого значительного и любимого члена семьи".
Упорно продолжая свой труд, Софья Андреевна часто сомневалась в его необходимости и ценности, поэтому читала отрывки, советовалась, рассказывала окружающим о своей работе над записками. "Вечером читала отрывками Варе и Душану Петровичу свои записки "Моя жизнь",-- записывает она в "Ежедневнике" 25 ноября 1916 гола,-- и оба очень одобрили и хвалили мой труд" (указанное издание, с. 440).
Во имя чего писала С. А Толстая свои записки, чего ждала от своего труда? Довольно распространенным было мнение, что "Моя жизнь" была написана Софьей Андреевной Толстой в свою защиту перед грядущими поколениями. Это как бы умаляло значение ее труда, предопределяло отрицательное к нему отношение.
Во "Вступлении", написанном в день начала работы, сама С. А. Толстая пишет о "неверных сведениях", которые существуют о ней и которые ей бы хотелось рассеять своими воспоминаниями. Но пишет она не только и не столько о "неверных сведениях" и "резких недоразумениях", которые необходимо опровергнуть, сколько о многотрудной, разнообразной жизни семьи Толстого. А кроме того, почему это обязательно плохо, если Софья Андреевна Толстая стремится реабилитировать себя? Это ее право. Мы можем соглашаться или не соглашаться с ее аргументами, но рассказ о ее жизни, о ее ошибках и заблуждениях помогает понять многое и в ней, и в Толстом...
Нельзя сказать, что мемуары "Моя жизнь" были малоизвестны. Небольшие отрывки из них публиковались в периодической печати еще самой С. А. Толстой; использовались они в исследованиях о Толстом, включались в комментарий мемуарной литературы о писателе. И все-таки этот источник до последнего времени был известен только в отрывках, по которым трудно было представить мемуары в целом. 150-летний юбилей Толстого впервые дал возможность познакомить самого широкого читателя с довольно обширным, целостным материалом из "Моей жизни".
Редакция журнала "Новый мир" отдала многие страницы своего восьмого номера за 1978 год воспоминаниям С. А. Толстой с 1862 по 1901 год.
Теперь на страницах альманаха "Прометей" продолжается знакомство с новыми страницами "Моей жизни".
Софья Андреевна называет свои записки наивными и пишет, что они "о будничной, материнской жизни" (указанное издание, с. 348), но это придает особую естественность ее повествованию.
Отстаивая самостоятельность своих взглядов, С. А. Толстая могла быть наивна в своих оценках событий и людей, она не всегда могла понять огромный духовный мир, которым жил Толстой, но в каких-то чертах она под стать Толстому: трудолюбива, есть в ней и смелость, и сила воли, и известная проницательность, и прямодушие, не лишена она и литературного таланта.
Важно также отметить (чему доказательство многие страницы ее воспоминаний), что с ранних лет, еще не будучи женой Толстого, она понимала, что перед ней человек необыкновенный и писатель необычайной талантливости.
Уже в первые годы семейной жизни она чувствовала необъятность духовной жизни Толстого. "Недосягаема была для нас эта гениальная душа, по-своему одинокая и величественная",-- пишет она. Все дальше уходил Толстой от семьи в своем духовном одиночестве, и С. А. Толстая с горечью признается, что "требования духовные Льва Николаевича были не по силам его семье".
Никогда не была она равнодушна к его художественному творчеству. Целые главы "Моей жизни" посвящены писанию "Воины и мира" и "Анны Карениной", "Крейцеровой сонаты" и "Власти тьмы" -- это не просто произведения, написанные Толстым, это вехи и ее жизни. Через "Мою жизнь" проходят три темы: творчество, природа, музыка. И во всех трех увлечениях, составлявших любовь Толстого на протяжении всей его жизни, он нашел в жене верного соучастника, который мог понять и умел разделить вместе с ним чувство восторга и упоения.
Субъективность мемуаров "Моя жизнь", разумеется, дает возможность для очень различного их восприятия. Они искренни, в этом их "незащищенность" перед читателем, который может по-своему оценить 48-летнюю семейную жизнь Толстых. Хотелось бы только напомнить мудрые и справедливые слова Максима Горького, писавшего в очерке "О С. А. Толстой": "Жить с писателем, который по семи раз читает корректуры своей книги и каждый раз почти заново пишет ее, мучительно волнуясь и волнуя; жить с творцом, который создает огромный мир, не существовавший до него,-- можем ли мы понять и оценить все тревоги столь исключительной жизни?
Нам неведомо, что и как говорила жена Льва Толстого в те часы, когда он, глаз на глаз с нею, ей первой читал только что написанные главы книги. Не забывая о чудовищной проницательности гения, я все же думаю, что некоторые черты в образах женщин его грандиозного романа знакомы только женщине и ею подсказаны романисту" (М. Горький. Собр. соч. в 30 т. Т. 14. М., "Художественная литература", 1951, с. 308).
-----
Настоящая публикация готовилась по машинописному тексту "Моей жизни". Весь цитируемый материал сверен с источниками -- и опубликованными и хранящимися в рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого.
Комментарий составлен кратко, учитывая недавнее переиздание "Дневников" С. А Толстой и обширный справочный материал в литературе о Толстом.
В прошлом году Владимир Васильевич Стасов просил меня написать мою автобиографию для женского календаря. Мне показалось это нескромно, и я отказалась.
Но, чем больше я живу, тем более вижу, сколько накопляется разных недоразумений, неверных сведений по поводу моего характера, моей жизни и многого, касающегося меня. А так как я, сама по себе, ничего не значу, а значение моей совместной 42-х летней супружеской жизни с Львом Николаевичем не может быть исключено из его жизни, то я решилась описать, пока еще только по воспоминаниям, свою жизнь. Если будет время и возможность, постараюсь включить еще некоторые подробности и хронологические сведения, взятые из писем, дневников и прочих источников.
Постараюсь быть правдива и искренна до конца. Всякая жизнь интересна, а может быть, и моя когда-нибудь заинтересует кого-нибудь из тех, кто захочет узнать, что за существо была та женщина, которую угодно было богу и судьбе поставить рядом с жизнью гениального и многосложного графа Льва Николаевича Толстого.
Кроме уроков, мы, две сестры, должны были сами себе шить и чинить белье, вышивать, читать по вечерам вслух матери не менее 30-ти страниц в один раз. Хозяйство тоже было отчасти в наших с сестрой Лизой руках. Уже с 11-ти летнего возраста мы должны были рано встать и варить отцу кофе. Потом мы выдавали кухарке из кладовой провизию, после чего к 9-ти часам готовили все к классу.
Хозяйничали мы с сестрой Лизой по очереди: сначала одну неделю одна дежурила, потом другую -- другая. Но потом дежурство стало месячное, и мы должны были сдавать друг другу все в порядке: кладовую, шкап с сухой провизией, шкап с книгами и столовое белье. Также надо было наколоть на месяц сахару, намолоть кофе и чисто вымыть все полки в шкапах. Помню я, как раз я колола сахар, и вошел наш дядя Костя, меньшой брат моей матери. "Как? Ты сахар колешь? -- сказал он. -- Какой стыд! Ma petite cousine {Моя маленькая кузина
Моя мать рассердилась и сказала, что Костенька портит ее детей и внушает им глупости.
А между тем этот самый дядя Костя имел огромное влияние на мое духовное развитие, и он был первый и единственный человек в детстве моем, который внес художественную искру в мое воспитание. Он жил в Москве и готовился к экзамену в университет. Воспитывался он в Дерптском университете, отлично говорил по-немецки и по-французски, был образован, прекрасно играл на фортепиано, но от застенчивости и от волнения никогда не мог выдержать экзамен, что погубило его жизнь, так как незаконность рождения1 и отсутствие диплома не давали ему никаких прав. Не выдержав и в Москве, он впоследствии уехал с тою же целью в Киев, что было для нас, детей, величайшее горе.
Он не учил нас, но всегда, когда приходил или гостил у нас на даче, он чем-нибудь интересным займет нас. То исправлял он наши почерки и показывал, как надо хорошо писать, то рисовал с нами, и всегда красиво, тонко, изящно, и я подражала ему. А то заставит писать ноты наизусть или, сыграв что-нибудь легкое, посадит за рояль и велит проиграть то же самое. Играл он удивительно талантливо: сам Николай Рубинштейн говорил ему: "Я дорого бы дал, чтобы играть Шопена так, как ты!" Иногда он садился вечером за рояль, импровизировал музыку для балета и заставлял нас с сестрой плясать балет, что я очень любила. Прислушиваясь к звукам импровизации дяди Кости, я принимала, стараясь быть грациозной, те позы, которые соответствовали музыке. То нежно-грустные, то бурно-веселые, сопровождаемые быстрым танцем; то, я помню, становилась на пальцы ног или одной ноги. Это все было очень весело.
Когда мы стали постарше, он раз на даче созвал нас, детей, и читал нам "Повести Белкина" Пушкина. Как сейчас помню, как весело, выразительно прочел он нам "Барышню-крестьянку", и какое огромное это произвело на меня впечатление.
Во все области искусства он вводил нас, и на всю жизнь осталась во мне эта страсть ко всем искусствам, эта жажда знания, желание понять всякое творчество. И разбудил это во мне мой любимый до самой старости -- дядя Костя Иславин.
До самой его смерти в 1903 году мы остались с ним в самых близких, дружелюбных отношениях. В старости он часто путал меня с моей матерью, с нее он перенес свою привязанность на меня и называл меня часто вместо "Соня" -- "Люба". Имя моей матери.
Одно мое воспоминание о дяде Косте связано и с мужем моим, графом Львом Николаевичем Толстым.
Жили мы на даче, в Покровском Глебова-Стрешнева. Мы уже пообедали, когда вдруг видим: идут к нам пешком дядя Костя и Лев Николаевич. Появление их всегда возбуждало восторг во всей нашей семье.
Мать Софьи Андреевны, Любовь Александровна Берс. Москва Фотография 1860-х гг.
-- Ну, девочки, кто дежурная? Давайте нам с Левочкой обедать,-- сказал дядя Костя. -- Мы хотели обедать у Бахметевых, в большом доме, да опоздали и ужасно голодны.
Мы побежали с сестрой Лизой в кухню. Почтенная, старая кухарка наша, прожившая всю жизнь в нашей семье, Степанида Трифоновна, уже сняв свой беленький чепец и фартук, ушла к себе наверх и лежала на высокой перине и еще более высоких подушках. Мы не смели ее беспокоить. Сами подожгли дрова, разогрели обед и сами служили своим любимым гостям.
-- Славные девочки,-- говорил Лев Николаевич. -- Как хорошо накормили нас2.
Он, видимо, любовался нами, и это придавало еще более радости нашим трудам.
Лев Николаевич бывал у нас редко, так как и в Москве он бывал только проездом. Помню, в одно из своих посещений он собрал нас: брата Сашу, двух моих сестер и меня,-- и учил нас петь хором. Сначала мы пели коротенькое четырехстишие, кажется, очень старинное. Вот слова:
"С тобой вдвоем, коль счастлив я,
Поешь ты лучше соловья,
И ключ по камешкам течет,
К уединенью нас влечет"3.
Сестра Таня пела первый голос, я -- второй, сам он пел басом. Еще пели мы "Херувимскую" Бартнянского4, и Лев Николаевич сердился, когда кто фальшивил.
Раз ходили мы с ним гулять в Тушино, и как всегда, и впоследствии, он любил отыскивать новые дороги и места, так и тогда он завел нас в болото, где я завязла и потеряла калоши, за что мне был строгий выговор от матери. Вообще я легко теряла вещи, была беспорядочна, быстро и легко все забывала, увлекаясь чем-нибудь. Потеряла я раз новый зонтик и плакала от страха перед матерью, которая всегда говорила один упрек:
-- Отец ваш все силы отдает, работает на вас, а вы ничего не бережете.
Слезы мои увидел отец, велел скрыть от матери потерю зонтика и в следующий свой приезд из Москвы привез мне новенький, белый с розовым зонтик, который привел меня в большой восторг. Сквозь улыбку, моя мать все-таки упрекнула меня в небережливости и забвении трудов отца.
В это время в квартире нашей должны были произвести ремонт, и мы переходили в другую квартиру напротив. В ту минуту, как я несла какие-то ящики и шкатулку моей матери, к крыльцу нашему подъехал Лев Николаевич и объявил нам, что едет на войну в Севастополь, приехал с нами проститься, и заедет в Ясную Поляну к своим5.
