Читаем Моя собака – некромант онлайн бесплатно
Моя собака – некромант
Собака - друг человека. Это знают все. Особенно служебная собака. Но будущий маг-следователь Ленн Таани, некромант и менталист, и представить себе не мог, какие бывают служебные собаки! Что ж - тем более неожиданным оказалось его открытие...
Самиздат, сетевая литература / Детективная фантастика / Стимпанк / Фэнтези— У-у-ууу!
— Гав!
— У-у-уу-ууу!
— Гав-гав! Гав!
— Уууу-у-уу!
— Р-ррр!!!
— Да понял я, понял, — пробухтел зомби и тяжко вздохнул. — Изверги… поднять подняли, а разбудить забыли…
— А сама?
— Действительно, не подумал. Прости, Найда.
Маг-следователь Ленн Таани соединил большой палец с безымянным, скрестил средний с указательным, а мизинец оттопырил и направил на зомби.
— Файге ретт, ауно… — прозвучали слова заклятия, пробуждающего память покойника.
… Если реальность, о которой вы мечтали, оказывается хуже, чем в ваших грезах, значит, вы как-то неправильно мечтали. У Ленна Таани с грезами было все в порядке: реальность оказалась не просто не хуже, а во много раз прекраснее. Может быть, потому, что он был не один. С ним была лучшая в мире собака. Что значит — откуда вы это взяли? Да вы любого собачника спросите, он вам сразу скажет: его собака — самая лучшая!
Провинциальный городок Памме был маленьким и уютным. И полицейский участок Памме был маленьким и уютным. А еще — хронически недоукомплектованным: не так-то просто найти желающих служить в дальнем захолустье. Поэтому молодого мага-следователя с обязанностями штатного менталиста и некроманта в участке встретили с распростертыми объятиями. Никто не шпынял новичка, не придирался, как это нередко водится, никто не честил столичной штучкой. Наоборот, ему от души помогали поскорее постичь все тонкости службы. Освоился Ленн быстро. А Найда — и того быстрее.
Не будем забывать еще и о том, что за штатные обязанности менталиста и некроманта к окладу следователя полагается доплата. И не только Ленну, но и Найде. Шеф высказался на эту тему однозначно: «Если кто-то работает, как офицер полиции, то он — офицер полиции. Сколько у него ног и есть ли у него хвост — несущественно. Офицеру полиции полагается оклад. За дополнительные обязанности полагается доплата». Спорить с ним никто и не подумал. Во-первых, с шефом не спорят. Во-вторых, он прав. А в-третьих, Найду любили и уважали.
Таким образом, Ленн и Найда получали два оклада и четыре надбавки, и с деньгами им было вольготно. Работали они оба на совесть, и симпатия коллег была ими вполне заслуженна. Коллектив в участке подобрался на диво дружный. Одним словом, сплошное благолепие, да и только.
Однако если вспомнить, начиналось это благолепие отнюдь не безоблачно. Стоя перед дверью аудитории, где проходил заключительный выпускной экзамен по некромантии, Ленн и помыслить не мог, как обернется дело…
Пятеро студентов маялись под дверью в ожидании своей очереди.
— Вибрируешь?
— Еще бы! Борода лютует.
Бородой студенты втихомолку прозвали профессора Торе Лаана. Никакой бороды, ни окладистой, ни козлиной, профессор Лаан не носил. Он всегда был выбрит до блеска. Тем не менее, прозвание это удивительно к нему подходило.
— Как — Борода? С какой стати?
— Должен же был профессор Файден принимать! С какой радости вдруг Лаан?!
Высшую некромантию у выпускного курса вели два преподавателя. Профессор Лаан читал лекции по теории и славился педантичностью вплоть до занудства. Профессор Файден вел практику. Он относился к студентам куда лояльнее своего коллеги.
— Файден по дороге на экзамен ногу сломал. Лаана буквально минут за двадцать до начала экзамена с кроватки сдернули.
— Все. Нам кранты.
— Точно. Борода и так не подарок, а Борода без кофе и завтрака…
— Мы все умрем.
— Не получится. Борода нас поднимет и все равно загонит на экзамен.
— Да, парни, не повезло нам всем. Завалим некромантию — и прости-прощай приличное распределение.
— Ну, ты за всех не говори. Кое у кого есть все-таки надежда сдать. А Ленн и Эльми и вообще отличники. У них такая сумма баллов, что пара-другая туда-сюда роли не сыграет. Достаточно хоть как-то некромантию спихнуть.
— Э, нет, хоть как-то не годится! — вознегодовал Эльми Кинс. — Мне не спихнуть, мне сдать надо. В наилучшем виде.
— Мне тоже, — поддержал его Ленн. — Профилирующий предмет.
— И зачем тебе эта морока, никак не пойму, — скривился Эльми. — Шел бы в расчетчики, горя бы не знал. И никакой некромантии. Еще не поздно, между прочим.
— Из меня расчетчик, как из зайца белка. Никакой.
— С твоими способностями? Да не смеши. У тебя по всем математическим предметам даже не «отлично» стоит, а «блестяще».
— Точно! Вот чем тебе расчетчиком не житье? Место хлебное, работа спокойная…
— А тем, что не способности это. Да не шучу я! Это не способности, это… ну — любовь, что ли. Я люблю математику. Она прекрасна, как… как даже не знаю что. Ну так я и живопись люблю. Но художником это меня не делает. Парни, вы же знаете, как я рисую — курица со своей лапой отдыхает. Мой предел — схему какую-нибудь начертить.
Студенты засмеялись. Действительно, все знали, что схемы Ленн чертил отменно, но изобразить хотя бы лежащее на столе яблоко было свыше его сил.
— Вот и с математикой то же самое. Любить люблю, понимать понимаю, но рассчитать новое заклятие мне не по плечу. А всю жизнь сидеть и тупо обсчитывать чужие заклятия может любой третьекурсник, который вылетел за прогулы. Да и характер в карман не спрячешь.
— Это — да, характер у тебя для тихой сидячей работы неподходящий.
Положим, Ленн отчасти лукавил. Не так малы были его способности. Создать и рассчитать новое сложное многоступенчатое заклятие он бы не сумел, но что попроще — вполне. А характер… мало ли с каким характером люди годами маются на неподходящей работе. Нет, дело было в ином. Просто у Ленна Таани была мечта. И должность расчетчика заклятий в нее не вписывалась.
— Ну, нет так нет. Сам решил не идти в расчетчики, сам теперь и сдавай Бороде некромантию.
— Да куда ж я от нее денусь…
— Жарко… — Эльми вытер пот со лба, облизнул губы, открыл сумку, вытащил из нее маленькую бутылочку с фруктовой шипучкой, открыл ее и жадно, в три глотка залпом осушил.
Ленн не особо и обращал внимание на его манипуляции — он сосредоточенно повторял в мыслях основные формулы и схемы: раз уж экзамен принимает Борода, то основной упор в дополнительных вопросах придется не на практику, а на теорию. И потому он даже не заметил толком, как и когда Эльми открыл еще одну бутылочку.
— Хочешь?
— Что, прости? — Ленн не сразу сообразил, что Эльми протягивает ему шипучку.
— Хочешь? — повторил Эльми.
Ленн собирался было ответить, что нет, не особенно — но бутылочка уже открыта, и вдобавок Эльми уронил крышечку. Откажется он — и куда Эльми шипучку девать? Себе за шиворот вылить, что ли? Закрыть бутылочку уже не получится, самому выглотать — так ведь обопьется.
— Давай. — Ленн протянул руку и взял напиток. — Спасибо.
Дверь аудитории открылась. Наружу вывалился студент. Взгляд его был полон скорбного изнеможения, точь-в-точь как у младшего божества на побегушках, которого старшие боги оставили творить мир, а сами удрали на танцульки.
— Сколько?! — хором выдохнула пятерка ожидающих.
— Удовлетворительно, — простонал студент.
— У-уу… пересдавать будешь?
— Да упаси меня магия от такой пересдачи! Сдать сдал, живой убрался — чего мне еще?
— Ленн, а ты чего ждешь? Покуда Борода благостью проникнется? Так ведь не проникнется.
Все правильно, как раз подошла очередь Ленна идти на съедение Бороде. Он шагнул, запоздало сообразил, что так и стоял с открытой шипучкой, торопливо выглотал ее, едва уловив вкус малины, вручил опустевшую бутылочку Эльми, пригладил ладонью волосы — негоже являться на экзамен с распатланной шевелюрой — и толкнул дверь.
Все-таки приятели его порядком накрутили. Даже перед самыми тяжелыми экзаменами его так не потряхивало. Сердце колотилось сильно и быстро. Во рту от волнения пересохло, как будто он и не пил только что.
— Д-добрый день, — запинаясь, промолвил он.
— Надеюсь, мье Таани, — сухо ответил профессор. — Берите билет.
Профессор Торе Лаан никогда не обращался к адептам «студент такой-то» или «студентка такая-то». Только «мье такой-то» и «лиа такая-то», как если бы они уже были выпускниками. Файден его как-то раз даже спросил: «Торе, почему ты обращаешься с ними, как со взрослыми?» Лаан невозмутимо ответствовал: «Потому что они — не дети». Самой страшной бранью из уст профессора было слово «детка». Оно сулило несусветные ужасы в диапазоне между нулем баллов и отчислением.
Ленн, счастливый уже тем, что он не детка, взял первый попавшийся билет без долгих раздумий и положенные по регламенту экзамена три листа бумаги, сел за стол и вчитался в вопросы.
Тут-то его и накрыло.
И он даже успел понять, чем.
У этого зелья было, разумеется, длинное научное именование. Но все маги называли его коротко и просто — «моль». Оно выедало… нет, не саму память, но все пути и связи внутри нее. Вспомнить что-то после приема «моли» было физически невозможно. Не потому, что нужная информация куда-то делась, нет — просто вспоминалось не то, что нужно, а что подвернется. Как если бы ты хотел съесть котлету, но вместо вилки схватил утюг и шарахнул им со всей дури даже не по котлете, а себе по уху.
Действовала «моль» недолго, но хлебнуть ее было мучительно. Применялась она при лечении некоторых психозов — исключительно под наблюдением мага-менталиста: перемешивание памяти штука небезопасная. А за попытку напоить «молью» без предписания врача полагалась вообще-то уголовная статья. Однако желающие рискнуть все равно находились. Дело в том, что обычно их жертвы не помнили, как, когда и из чьих рук они выпили «моль».
Ленн тоже не помнил.
Да и не до того ему было.
Он пытался хоть как-то определиться в собственном мозгу. И с ужасом понимал, что не может.
Словно взбесившийся маятник, напрочь позабывший, что должен колебаться в одной плоскости, летал туда-сюда, зависая на мгновение над той или иной точкой памяти — но размах становился все шире, а мгновения зависания все короче, обрывки памяти сливались в неразборчивое месиво, в неясный шум.
И Ленн что было сил рванулся в ментал.
Если бы для этого требовалось применять мозг и только мозг, ничего бы у него не вышло. Но мысленных стараний недостаточно. Без помощи тела в ментал не выйдешь. А память тела совсем не то же самое, что память мозга. Тело само сбросило лишние напряжения в мышцах, само приняло правильную осанку, а дальше все пошло по натренированным рефлексам. Тело само сделало все, что нужно.
Все-таки Ленн был лучшим менталистом на всем курсе.
Но даже это не приготовило его к тому зрелищу, которое предстало перед ним в ментальной реальности.
Он сидел на кочке посреди болота, поросшего не то камышом, не то и вовсе неведомой какой-то травой — высоченной, в человеческий рост. Ладно, примем для определенности, что это камыш. Потому что другой какой-нибудь определенности тут нет и не было. Попробуй ее разглядеть, когда туман перевернутой чашей накрывает болото! Он съедает контуры, поглощает очертания — в редкие просветы меж камышей даже окоема не видно, нет его здесь. И солнца нет и в помине — тусклый бестеневой свет. И тихо так, будто Ленн напрочь оглох. Птицы не подают голоса, камыш не шелестит на ветру, да и откуда бы дуновению ветра взяться… ничего, как есть ничего, ни звука, ни шороха. Жуть жуткая. Может, беззвучный вид казался бы не таким выморочным, если бы болото хоть чем-нибудь пахло — тиной там, гнилой ряской, местной травой какой-нибудь или чем уж там на болоте должно пахнуть… но нет, запахов нет никаких, совсем, и от этого так трудно дышать, будто и воздуха тоже нет. Уж лучше бы воняло. Размечтался, студент. Нет тут ни звуков, ни запахов, ни пространства, ни времени. А посидишь тут еще немного, и тебя тоже не будет.
Совсем. Навсегда.
Это Ленн ощущал безошибочным чутьем прирожденного менталиста.
Посиди на кочке — перестанешь быть. Сойди с кочки — утопнешь в трясине. Захлебнуться грязью или расточиться на клочья тумана — что выбрать?
Все строго как в жизни — которое из двух зол тебе больше нравится?
Как в жизни, да? Ну так сами и выбирайте из двух зол, если вы такие реалисты! А Ленн дурак. Он не знает, что обязан выбирать одну пакость из двух. Ленн верит в сказки. А во что еще верить уже почти дипломированному магу?
В теорию преобразования ментальных полей.
Он ее, правда, не помнит, но ведь этого и не нужно. Довольно и того, что он в нее верит. А остальное сделает практика. Ментальная проекция тела подчиняется тем же рефлексам. Это неважно, что его настоящее тело сидит себе спокойно… или что уж оно там делает — Ленн не помнит, но это неважно. Важно то, что его ментальное отражение коротким рывком плеча перестраивает потоки в позвоночнике — а вот это Ленн еще почему-то помнит, это называется позвоночник, он внутри… и потоки, да… и его правая рука легко срезает целую охапку камыша и валит ее поверх топи. И еще охапку. И еще.
А теперь пригладить наваленный камыш, вот так, теперь он будет хоть и легким, но при этом прочным, как дерево… а что это, кстати, такое?.. неважно, главное, что Ленн это сделал… а теперь остается осторожно лечь на пузо поверх этой охапки.
Держит?
Держит!
Не вставая с охапки — еще взмах рукой. И еще. Уложить. Пригладить. Наползти.
Взмах рукой. Еще раз. Еще.
Ленн понимал, что срезает часть своей памяти, насовсем, навсегда, что ее больше не будет, но это было неважно. Лисица, попавшая в капкан, отгрызает себе лапу, чтобы выжить. Чем он не лисица? Он тоже в капкане, пусть этот капкан и выглядит, как болото. Какая разница, чем пожертвовать, чтобы вырваться?
