Читаем Мои современницы онлайн бесплатно
Стояла холодная, ветреная погода, внезапно сменившая жаркую весну. От нее ли или от утомительного стояния (в больших римских храмах стульев нет), но Ирина чувствовала себя как-то особенно нервной и возбужденной. Почти с усилием поехала она в четверг в собор св. Петра, чтобы видеть церемонию омовения главного престола.
Огромный храм был наполнен народом, но богослужение слышала лишь небольшая толпа, стоявшая вблизи алтаря. Впрочем, никакого богослужения в сущности и не было. Кардинал сидел в своем кресле; кругом, на скамьях и табуретах, разместился многочисленный штат ватиканского духовенства. Заунывно пели они, чередуясь с хором, и это пение, бесконечное, монотонное, раздражало нервы. На улице давно уже стемнело, и храм осветился электричеством. Утомленная, измученная толпа теснилась у деревянного барьера, отгораживавшего проход для процессии. Всем было жарко, душно и тесно. Все проголодались. Раздраженные англичанки ссорились со своими соседями-итальянцами, бесцеремонно их толкавшими. С язвительной улыбкой говорили они друг другу, как мало джентльменов в Риме, в особенности в этом храме. Мало кто молился: большинство приехало посмотреть интересное, лишь раз в год совершающееся зрелище. Хорошенькие американки явились в сопровождении своих флёртов и откровенно хохотали и кокетничали.
Наконец, после трехчасовых респонсев, ламентаций[167] и мизерере[168], показалась процессия, с таким интересом ожидаемая. Впереди шли молодые служители в кружевных передниках, за ними священники, старые, толстые, своими бритыми лицами напоминающие старух, в широких лиловых одеждах и в серых из белки меховых пелеринах, подбитых лиловым же шелком. Все они несли в руках на палке губку для омовения престола. Сзади всех шел кардинал в длинной красной мантии, шлейф которой нес особенный служитель, porte – queue[169], как его называют. В руках у кардинала тоже была огромная губка.
Процессия поднялась по ступеням престола, с которого сняты были все покрывала, и стала омывать его. Запах вина разлился по церкви. Вслед за омовением процессия торжественно обошла главный престол. В то же время раздался шум трещоток для обозначения того смущения и сотрясения природы, которое произошло вслед за смертью Христа.
Ирина со вниманием следила за церемонией. Какое-то странное чувство негодования поднималось в ее душе. У себя, на родине, она всегда с умилением присутствовала на богослужениях Страстной недели. Но эти новые, непривычные ей церемонии, на чужом языке, в чужих костюмах поразили ее своим язычеством. Правда и то, что она была утомлена трехчасовым стоянием в духоте и жаре, а, следовательно, наклонна к критике. Почти с ненавистью смотрела она на величественные своды, на колоссальные статуи и мраморные колонны.
– И это называется христианством? – думала она, – э, полно! Это то же самое язычество, те же самые римские авгуры, что продолжают служение своим античным богам. Они не в силах были понять дух Христова учения и поспешили похоронить его под мраморными храмами, роскошными одеждами, языческими церемониями.
– На вашем месте я и не так бы еще поступила, – злорадствовала Ирина, – я бы уничтожила все Евангелия в мире, оставив лишь один экземпляр. Его бы я вложила в золотой, осыпанный драгоценностями ларец и похоронила бы глубоко под землею, запретив доставать его под страхом смертной казни. А над ним выстроила бы дивный золоченый храм, и в храме этом день и ночь совершала бы блестящие службы и роскошные процессии. Вот тогда бы вы были вполне логичны в
Но вы не посмели этого сделать! Вы смутно понимали, что когда-нибудь мир вырастет, возмутится против вас, с гневом разрушит ваши храмы, разорвет ваши одежды и оставит одно Евангелие, единственное, что нужно человеку. И будут тогда собираться «двое или трое во имя Его», читать, толковать друг другу Великую книгу и «Он будет среди них».
Так сердилась и мечтала разгневанная Ирина. Перед нею стояла молодая буржуазная чета итальянцев. Молодой муж держал за руку трехлетнюю девочку, молодая мать – сверток с новорожденным, крепко спавшим младенцем. Должно быть шум трещоток разбудил его. Сверточек вдруг зашевелился, крохотная ручка высунулась из пеленок и затеребила материнскую грудь. Раздался слабый писк. Мать тотчас отошла в сторону, села у подножия мраморной колонны и принялась кормить младенца.
Ирина с глубоким интересом следила за этой сценой. Странно, в этом языческом (как казалось ей) храме, среди этой языческой толпы одна лишь эта мать с ребенком показалась ей христианкой. Отчего, почему? – с недоумением спрашивала себя Ирина и вдруг догадалась.
