Читаем Мой друг Жабыч онлайн бесплатно

Посвящается Марку

– Жабыч, ты детей любишь?

– Периодами.

Меня безумно долго ждали, я же никак не получался, как утверждала бабушка.

Она непрерывно доставала отца упреками.

– Семья без детей не семья, – смерив его уничижительным взглядом, продолжала: – У тебя есть образование, хорошая работа, даже очки, а детей вот не научился делать…

На что папа, обворожительно улыбаясь, бодро и оптимистично заявлял:

– Не волнуйтесь, ребенок у нас будет обязательно!

Жизнеутверждающая убежденность бабушку Галантину нисколечко не удовлетворяла. «Твердыми могут быть только просроченные пряники», – горько сыронизировала она и пожаловалась в церкви батюшке Владимиру, что Бог совсем обо мне забыл, на что священнослужитель посоветовал бабушке не гневить Всевышнего, а продолжать молиться и просить чуда.

Пришло время, когда сник даже жизнефил папа. Именно тогда мама ликующе на даче всем сообщила, что к Новому году должен появиться я. Отец на радостях упал на колени, прижал к себе маму. Беспрестанно целовал ее руки и живот. Мама плакала и блаженно шептала:

– Это все слезы апреля.

Лично я никак не мог взять в толк, при чём здесь слезы и почему именно апреля, когда был уже июль. Бабушка же, как подорванная, твердила, что Боженька услышал ее молитвы, что она меня вымолила. На радостях она взяла и отнесла в храм похоронные сбережения.

– Может, все не надо было, – благоразумно посоветовала мама, на что бабушка укоризненно заявила:

– Кто – то на Небе поверил в вас, – и рассказала свою историю.

Когда началась война, закончившаяся великой Победой, бабушкина мама, моя прабабушка, на Троицу дала бабушке, семилетней девочке в то время, десять рублей. Огромные по тем временам деньжищи.

– Пойди в церковь, отдай на храм.

Та решила сберечь денежки, потому что на них можно было купить столько вкусняшек, но ноги все же привели не к магазину, а к церкви. Народу внутри оказалось немного, запах ладана кружил голову, сам храм был красиво расписан. Бабушка подошла к иконе святого Николая, долго на него смотрела и не удержалась, простодушно призналась, что у нее есть деньги, что мать просила ее отдать на храм, но ей хочется сладостей. По ее глазам потекли ручьями слезы.

Подошла печальная женщина в черном платке, ничего не говоря, обняла бабушку – девочку, погладила по голове и тихо прошептала:

– Господи, как же ты, деточка, похожа на Октябриночку, – взяла ее ладони и насыпала в них конфет, а потом еще и карманы ими наполнила. И ушла. Чуть позже подошел к бабушке пожилой священник.

– Ты чего, девочка, плачешь? – спросил он ласково. Бабушка вытащила из кармана, заполненного конфетами, десять рублей, протянула их батюшке и, утерев слезы, уверенно сказала:

– Возьмите на храм, возьмите, пожалуйста…

– Это было испытание, – доказывала бабушка матери. – Господь меня испытывал. С той поры я поняла: Кто – то на Небе поверил в меня. Если бы я тогда не отдала эти деньги, наша семья не пережила бы войну…

Мама также поверила, что Кто – то на Небе ее испытывал…

Над городом незримо витал предновогодний дух. В магазинах продавались игрушки и мишура, витрины разрисовывались дедами – морозами, снежинками, елочками, по телевизору бесконечно на всех каналах крутили ролик «Праздник к нам приходит». На площадях появились железные каркасы елок, еще не одетых в новогодние наряды, строились ледяные фигуры, горки для катания. Рекламные щиты обещали большие скидки, растяжки поздравляли с наступающим Новым годом, афиши кинотеатров приглашали на новогоднюю комедию.

В городском роддоме в рекреации уже красовалась большая искусственная зеленая красавица, но праздничным настроением не пахло. Утром родилось трое ребятишек, после обеда еще двое, и вот ближе к вечеру своей очереди ждал я. Врач маме так и сказал: – Пора! – И ее на коляске повезли в большую и светлую комнату, посредине которой находился странной конструкции стул с подлокотниками как для рук, так и для ног.

В светлый праздник святого Николая я услышал странный голос, неизвестно откуда появившийся и испугавший меня.

«Долго еще будешь кочевряжиться? – секундная пауза. – Тобиас, пора к свету!»

Приказной тон особо не понравился.

«Ты кто?» – возмутился я.

«Жабыч», – с достоинством ответил голос.

Мне это ни о чем не говорило.

«Кто такой Жабыч?» – после небольшого ступора переспросил я.

«Долго объяснять, – буркнул голос, – времени мало, по – земному буду твоим Ангелом – хранителем».

Я не понимал, о чем говорил невидимый незнакомец. Хотя нет, одну истину уловил: кроме папы, мамы и бабушки, у меня будет еще какой – то Жабыч. Голос папы и мамы я слышал постоянно. Они со мной разговаривали, мне приходилось слушать даже их ссоры. Не единожды возмущенно стучал в живот, бунтуя от их перепалок. Странно, к каждому моему стуку они прислушивались, умолкали и потом неописуемо радовались. Еще чаще спорили, кто у них будет: мальчик или девочка. Папа, естественно, был за меня, а вот мама тихо надеялась на девочку. Бабушка без всякого УЗИ сразу определила: – У нас будет Нежданчик!

– Почему не Долгожданчик? – резонно заметил папа, на что бабушка лишь язвительно фыркнула. Но ни разу никакого голоса Жабыча я не слышал, поэтому для меня его появление было странным, даже загадочным.

«Что такое по – земному?» – поинтересовался я.

«Мир, в который ты вот – вот явишься».

В голосе звучала напряженность и недовольство, словно я задерживал какое – то важное событие.

«Ты назвал меня Тобиасом?»

Ни разу не слышал, чтобы папа или мама называли меня конкретным именем. Я был их «солнышком», «котенком», «зайчиком».

«Имя приснилось твоему отцу. Не нравится?» —

Я промолчал. Жабыч чуть погодя еще добавил: «Тебя ждали целых одиннадцать лет».

Для меня времени не существовало, но количество лет впечатлило – это, наверное, и в самом деле много.

«Ответь на последний вопрос, – обреченно вздохнул я. Мое дыхание почему – то стало прерывистым, будто меня кто – то насильно выталкивал куда – то вверх. Мне же никак туда не хотелось. – Там не будет страшно?!»

Я услышал смех: заразительный и очень приятный.

«Тобиас, когда рядом с тобой Жабыч, – голос звучал торжественно и клятвенно, не поверить ему было невозможно, – ничего ужасного с тобой не случится».

«Но я тебя не вижу!» – запаниковал я не на шутку.

Послышался снова легкий смех, расслабивший меня. Захотелось также улыбнуться, настолько проникся доверием к незнакомому другу.

«Просто знай – я с тобой! Давай, к свету!»

«Ты точно будешь рядом?» – с боязнью напоследок переспросил я.

Ответ последовал мгновенно.

«Обещаю!»

Потом было странное чувство, будто кто – то невидимый дал мне шлепок. Я возмутился и закричал – было больно. Когда открыл глаза – увидел свет… и услышал, как женщина в белом халате сообщала второй женщине в белом халате: – Запиши: особь мужского пола… – на что мама уставшим, приглушенным голосом ответила:

– Мой сын человек, а не особь мужского пола!

Жабыч позже шепнул на ушко:

«Ты осчастливил своих родителей».

Я в пеленках озадаченно уставился в потолок.

«Если бы я не родился?»

Жабыч задумался.

«Дом живет, дышит, пока по его ступенькам бегают детские ножки», – ответил он, чуть помедлив.

«Почему какая – то тётя в белом халате назвала меня моллюском?»

Жабыч хмыкнул.

«Ты родился всего два восемьсот, – объяснил он. – Я бы тебя назвал глистом».

«Это еще почему?» – мое возмущение было беспредельным.

«Ты родился ростом в пятьдесят восемь сантиметров. Для моллюска много, а для глиста длина как раз подходящая», – Жабыч заразительно рассмеялся.

«Смейся, сколько угодно, – обиделся я. – Для своих родителей я всегда буду солнышком и Нежданчиком».

«Это верно», – вынужденно согласился Жабыч.

Жабыч уверял, что познавать жизнь я начну только с пяти лет.

«Что до этого я делал?!»

«Выживал».

Ответ поставил меня в тупик. Смысл слова «выживал» был неясен.

«Как это?»

«Ты семимесячный», – наставительный тон Жабыча раздражал.

Меня и без него есть кому поучать. Мама: игрушки собери, руки перед едой помой, зубки утром и вечером почисти. Еще надо обязательно кашу в садике кушать.

Папа: с девочками в садике вести себя прилично. Маму слушаться, потому что женщины – сложный механизм, который лучше не портить, настроить очень сложно.

Бабушка, заставляя съесть нелюбимый суп, постоянно приговаривала:

– Нежданчик – благовоспитанный мальчик и съест большую тарелку супа. Бабушка очень старалась.

Как после таких слов не выполнить ее просьбу. Бабушка бы обиделась. Она же специально суп приготовила, чтобы он промыл кишки в моем животе, будто они у меня засоряются. Еще терпеть не могу молоко, но меня заставляют его пить. Странное чувство, что, пока бабушка его наливает мне в стакан, оно киснет, поэтому я его не люблю.

Иногда хотелось ненавязчиво напомнить бабушке, что я – Тобиас, а не какой – то «Нежданчик», но, глядя на ее счастливое, одухотворенное и морщинистое лицо, чувствовал – лучше промолчать.

Жабыч прав: «Людей, которых любишь, нельзя расстраивать». И потом, лучше быть Нежданчиком, чем лоботрясом – не обидное, но чудное слово бабули. Зачем его взрослые постоянно употребляют? Жабыч утверждает, что от большой любви.

Нет, я чувствовал: родители меня любят. Мама каждый вечер садилась на мою кровать, нежно обнимала и шептала, что я лучший ребенок на свете, после чего целовала. Приятно и от поцелуя, и от того, что я лучший ребенок на свете. Папа также целовал и говорил, что я его Тобичелли. Бабушка целовала и крестила на ночь.

Пока только один Жабыч ни разу не сказал, что любит меня, только умничал и поучал.

«Почему бабушка любит заявлять: – Нежданчик у нас живучий!»

Жабычу не всегда нравились мои вопросы, но я потребовал ответ. Так нечестно.

Он сам как – то сказал, что его миссия (опять непонятное словечко) – отвечать на мои вопросы, какие бы они ни были.

Вчера хотел узнать, почему мне снятся сны. Жабыч долго не мог доступно объяснить, и все же, как ему показалось, просветил: Сны – это параллельный мир. Они опасны. После чего вопросов стало еще больше.

«Мне теперь не спать?»

Жабыч растерялся, начал мямлить туманное, что сны могут меня заманить к себе и не отпустить. Я никак не мог уяснить, к чему Жабыч клонит, от чего хочет меня обезопасить? От снов?!

«Мне нравится бродить в параллельном мире!» – стоял я на своем.

Жабыч недовольно фыркнул, выразив этим звуком скрытое раздражение, но вынужденно сдался.

«Броди»! – бросил он в сердцах.

«Впрочем, сейчас не об этом. Почему я живучий?!»

«Ты перенес две операции на сердце».

Странно, ничего такого не помню. Оказывается, это нормально – не помнить себя. Бабушка считает, что каждый человек должен с рождения запасаться воспоминаниями, особенно когда наступит темнота. Я спросил, что такое темнота? Она промолчала, правда позже, как – то тихо, сдавленным голосом проговорила: – Мы приходим в свет, чтобы потом уйти во мрак.

У меня уже есть первые воспоминания. Большие изумленные глаза мамы, склоненные надо мной, и бурный восторг.

– Матео, он сказал: «Дай!». Позже мама всё допытывалась у отца, почему я сказал именно «Дай».

Ну не надо искать в простом сложное. Я хотел кушать. В руках мамы находилась обожаемая мной долгожданная бутылочка с молочной смесью. Потом, когда я достиг возраста, когда всё помнят, Жабыч как обычно просветил, что это молоко, только ненастоящее: из белого порошка, разведенного горячей водой.

«Ты – искусственник», – без энтузиазма ответил он. Я научился по интонации голоса улавливать, когда моего друга можно без проблем донимать расспросами.

«Что не так с моим сердцем?»

Я чувствовал, что Жабычу не хочется отвечать, но я настаивал. Мне надо знать, что не так с моим сердцем. Слишком часто слышал, как в доме все только и говорили, что мне необходимо беречься. От чего?

«У тебя был порок, – хмуро отреагировал Жабыч и потом нехотя добавил: – Ты мог умереть».

Мне уже несколько раз приходилось слышать это слово. Оно скорбное, вызывает у всех слезы, отчаяние.

«Это страшно?» – сдавленно уточнил я.

«Очень!»

«Почему?» – как ни странно, но Жабыч не отбрыкивался от меня, как от надоедливого комара, которого хочется прихлопнуть, чтобы не жужжал ночью над кроватью, мешая уснуть.

«Ты бы никогда больше не увидел своих родителей, бабушку, не слышал бы мой голос».

Стало по – настоящему страшно.

«Жабыч, мама, папа, бабушка также могут умереть?!» – голос предательски дрожал.

«К сожалению, да!»

Я даже зажмурился. Как это без мамы, папы и бабушки?

«Не хочу!» – закричал я от ужаса, на глазах заблестели слезы.

«Не от нас зависит», – Жабыч печально понизил голос, он прочувствовал мое паническое состояние.

«От кого?»

«Люди умирают, потому что проживают свою жизнь», – уклончиво ответил Жабыч, заставив меня задуматься.

Его слова никак не укладывались в голове. Как можно жить без родителей, бабушки? Они же для меня всё, и я для них всё. Я их Солнце, их Мир, их Нежданчик.

«Для тебя они никогда не умрут, – принялся успокаивать Жабыч. – Они перейдут жить в твое сердце, пока и ты не перейдешь в чье – то сердце».

Бабушка права: есть разговоры, до которых я не дорос. Однажды я откровенно поинтересовался, почему, как мне казалось, она недолюбливает маму. Бабушка притворилась, что не услышала вопрос. Я понял: взрослые не на все вопросы готовы отвечать.

«Жабыч, знаешь, что я сегодня вечером видел? – мой голос перешел на шепот. – Бабуля на коленях стояла возле кровати, сложила руки и с кем – то разговаривала. Я только не понял с кем, в комнате никого не было.

«Она читала вечернюю молитву», – пояснил Жабыч.

«Что такое молитва?» – не отставал я, услышав новое для меня слово.

«Стихотворение, в котором просят Бога, чтобы он сделал так, чтобы всем, кого любят, было хорошо».

«И Бог это делает?! – поразился я его силе. – Он такой сильный?»

В ответ услышал умиротворенное урчание Жабыча.

«Он не делает, но слушает всех. Людям главное, чтобы их услышали, тогда они сами делают так, чтобы всем было хорошо».

Сказанные слова глубоко проникли в сердце.

«Жабыч, научи меня молиться, – в своем желании я был искренен. – Буду просить Бога, чтобы бабуля всегда жила. Я ее сильно люблю».

«Только бабушку?!» – иронично уточнил Жабыч.

Своей бестолковостью он меня даже удивил, пришлось ему, как маленькому, объяснять простые истины.

«Если я люблю бабушку – значит, люблю всех».

До Жабыча сразу не дошло.

«Как это?» – спросил он.

«Жабыч, ну какой ты непонятливый.

Любит меня поучать, а сам, как говорила иногда мама по отношению к папе: «Тормозишь, дорогой!».

«Я люблю бабулю, бабуля любит папу, папа любит маму. Вот и получается, что, если я люблю бабушку, значит, люблю всех. Если я буду просить, чтобы всегда жила бабуля, значит, хочу, чтобы все жили. Это понятно?!»