Читаем Мой Артек онлайн бесплатно

Балтика в начале июня 1941 была как в стихах декадентских поэтов — сиреневая, розовая и голубая, и нежаркое, милое было солнце. Я — студентка Таллинского Педагогиума; на платье — красный значок с крупными буквами «КИМ», форменная шапочка с козырьком чуть набекрень, в душе лавина внезапно обрушившегося на меня счастья. А поговорить о счастье было не с кем, поэтому по дороге из института домой я забегала к морю, благо оно сияло своими нежными красками близко — почти за нашим институтским двором. Было море тогда совсем не таким, как теперь: теплоходы заходили в Таллинский порт нечасто, на причалах было пусто. В порту пахло мокрыми канатами и старым дубом забитых еще при Петре Первом свай. Изредка по булыжной портовой дороге лязгали подковы толстых битюгов, запряженных в громадные, без бортов, телеги-платформы. Я усаживалась на бревна у пакгауза, листала конспекты, ибо сдавала государственные экзамены; глаза читали строчки конспектов, а мысли витали в неведомом, совсем близком счастливом будущем, и так хотелось поделиться радостью, и никогошеньки не было рядом. А у меня были такие друзья! Трое парней — приятели с самого детства, каждый — дороже чем «сорок тысяч братьев». Но один из них — секретарь нашей комсомольской организации — собирался жениться. Другой работал в ЦК КПЭ и разъезжал по районам. Третий уехал в провинцию секретарем укома комсомола и приезжал редко. Встретив двоих, оставшихся в Таллине, я самозабвенно восклицала:

— Ребята, послушайте же, ребята! ЦК комсомола посылает меня вожатой в Артек с эстонскими пионерами!

Они делали большие глаза, поздравляли и — убегали по своим делам. Вот я и вижу себя в начале июня 1941 года в пустынном порту, счастливой и одинокой, с конспектами в руках. Позанимавшись, я срывалась с бревен и мчалась в ЦК комсомола, в отдел школ и пионеров, сверяла и каждый день переписывала списки детей и приставала к работникам отдела с вопросом: а как работать в Артеке?

— Откуда мы знаем? Для того тебя и посылаем, чтобы ты сама научилась и нас поучила, — отвечали мне.

— Ладно; можно и так, — бодрясь, соглашалась я. Но при том, что я ждала этой поездки как никогда и ничего раньше, была в бочке меда и ложка дегтя: я очень боялась моих будущих пионеров, больше, чем первой студенческой практики в школе, больше, чем первых уроков.

За неделю до отъезда комсорг пригласил меня:

— Приходи ко мне пятнадцатого на свадьбу.

— Я же твержу тебе — именно пятнадцатого уезжаю в Артек!

— Значит, совсем отрываешься от нас. Ты за этот год изменилась, это понятно, но все же помни, какими рыцарями мы были для тебя целых десять лет и никому не позволяли дергать за косички.

Мы, растроганно смеясь, повспоминали наше детство, годы в гимназии, тот знаменитый апельсин, который он подарил мне, когда нас приняли в Педагогиум, и как изумленно я спросила тогда: — целый апельсин? Откуда у тебя деньги?! Потом он сказал:

— Вернешься из Артека, не забывай нас, простых сельских учителей.

— Ну да, такой уж ты простой! Это я вернусь через месяц и осенью поеду строго по распределению в свою начальную школу в Алатскиви, стану простой сельской учительницей.

— Да нет, — сказал комсорг задумчиво, — если не будет войны, скорее всего весь наш комитет комсомола пойдёт на комсомольскую работу.

И повторил:

— Если не будет войны.

— Ну какая же в наше время может быть война? Да и начнись она, наша победа в ней — вопрос нескольких дней, ну, недель! — с необычайной легкостью и уверенностью сказала я и снова самозабвенно повторила:

— Еду! В Крым! В Артек!

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Ты счастлива. Это хорошо. Только не распускай ребят, будь требовательна. Знаю я тебя.!

Он проводил меня домой. В последний раз. Больше я его никогда не видела.

А до войны оставалось еще так много — целых две недели…

События 1940–1941 гг. разделили мою жизнь на две неравные и совершенно непохожие части. В моём случае говорить о новой жизни, не рассказав о старой — бессмысленно: разные системы ценностей, и нет ничего, что могло бы служить общим знаменателем.

Было детство — наверное, такое же, как и у всех в Эстонии. Хотя я и русская, но деревня, в которой родилась и росла, находилась недалеко от Чудского озера, на эстонской стороне: с 1920 по 1940 мы входили в состав Эстонской буржуазной республики. Дед был крестьянин, мама же получила хорошее образование в Петербурге и учительствовала в нашей школе. Ее учительского жалованья плюс доходов с дедовского сада хватало на мое обучение в Нарвской гимназии. Летом я работала в дедовском хозяйстве, старалась хоть как-то возместить затраченные на мое учение средства. Умела косить и жать, боронить поле и ловко разбрасывать вилами навоз, доила коров. Конечно, тогда мне было тяжело. Теперь я ценю каждый прожитый в деревне день. И не только потому, что любила и люблю сельскую природу. Главным образом за то, что деревенская работа научила меня не бояться никаких трудностей, никакого труда.

В гимназии я познакомилась с девицами из русской эмигрантской организации «Витязь» — они носили синюю форму с белыми аксельбантами и белыми перчатками и были в этой форме очень эффектны. Они пели в церковном хоре и молились за свержение большевиков и «освобождение» России, и поэтому дружбы с ними у меня не получилось, невзирая на их аксельбанты и перчатки. Дело в том, что я приехала в гимназию с тайной, которой никому не открывала, и которая, проникнув в мое сознание в детстве, осталась во мне на всю жизнь главным моим богатством.

С торговлей у нас в деревне было неважно, и оборотистые нарвские купцы посылали в русские причудские деревни своих «коммивояжерок», которых мы по простоте душевной называли торговками — они приносили в своих узлах чулки, платки, миткаль, пуговицы и разные прочие мелочи. Появлялись они по воскресеньям, и женская часть деревни сбегалась к ним как мухи на мёд — если не купить из-за безденежья, так хоть поглядеть. На меня по малолетству содержимое узлов не действовало. Напротив, я испытывала какую-то трудно объяснимую неловкость, которую испытываю и теперь при виде торгующих людей. Поэтому я к этим узлам и не стремилась до тех пор, пока не появилась Лиза. Она бойко, хоть и с заметным эстонским акцентом, говорила по-русски и ходила в красной косынке. Национализмом ни в какой форме в нашей деревне никто никогда не болел, к Лизе отнеслись с симпатией. И было отчего! Лиза в своих узлах, в свертках кренгольмского миткаля прятала брошюры и листовки, отпечатанные, вероятно, еще до событии 1924 года, до разгрома компартии Эстонии, до процесса 149-ти, и язык революции в них был краток, ярок и неотразимо призывен. Листовки попадали на благодатную почву. В четырех километрах от нашей деревни проходила советская граница, и с той стороны с Гавриловской мызы, из такой же сельской местности, как и наша, в начале тридцатых годов вдруг стал раздаваться ровно в полдень заводской гудок. Из писем родственников с той стороны мы узнавали — Советская Россия даже в самых глухих уголках своих встает на путь индустриализации, и небольшая лесная деревушка Большие Лучки за год-другой стала промышленным городом Сланцы…

Лиза была кренгольмской ткачихой. Острая на язык, находчивая, она была великолепным агитатором. Она просто очаровала своих односельчан — и людей среднего поколения, и молодежь, и нас, детей. Прекратились хождения в нашу деревню баптистских проповедников и каких-то святых старцев, после Лизиных речей они стали неинтересны, к ним не шли, а Лизиного появления ждали с нетерпением. Было одно удивительное событие: Лиза поставила в нашей деревне спектакль! После водевилей, которые устраивали до революции сельские учителя и агрономы, чтобы повеселить деревенский люд, Лизин спектакль произвел полный переворот не только в наших представлениях о сцене, но и в понимании жизни. Названия пьесы не помню, так же как и ее автора; помню, что пьеса была советской, и сама Лиза, а также несколько наших деревенских женщин ходили по сцене маленького народного дома в красных косынках и произносили огневые монологи.

Много человеческих судеб оборвалось в водовороте войны. Лизу расстреляли фашисты в первые дни после оккупации Нарвы. Как и многих других революционеров, оставшихся в Эстонии в подполье…

Благодаря своеобразию нашего географического положения у нас произошло достаточно своеобразное социальное явление: эстонская работница подготовила целую русскую деревню к встрече в июне 1940 года с Советской властью.

И вот оно пришло, то необыкновенное лето. Когда мне в дальнейшем бывало и бывает трудно в жизни, я закрываю глаза и вспоминаю плеск красных знамен на июньском ветру, рвущиеся из сердца слова революционных песен и огромное ощущение свободы. И думаю — даже если бы только эти дни были моей единственной радостью, то все равно ее хватило бы на всю жизнь… Но радости в то лето рождались ежедневно. Первое комсомольское собрание! Это мы в своей деревне избрали секретарем нашей комсомольской организации Александра Кустова, чье имя навсегда вошло в историю сопротивления эстонской молодежи фашизму. Фашисты расстреляли его за подпольную деятельность. С фотографии в Нарвском музее на меня вот уже много лет напутственно смотрят его юные неподкупные глаза… Собрание, на котором меня вдруг избрали секретарем ячейки профсоюза Трудящихся деревни, и я все лето вечерами выносила на улицу круглый столик на фигурной ножке, чернильницу и тетрадку, и принимала в профсоюз вереницу своих односельчан. Выборы, митинги, собрания, уездная комсомольская конференция в Раквере. Тяжелые раздумья в комиссии по национализации земельных угодий, по поводу восстановления справедливого владения землей.

И вот оно пролетело, краснознаменное революционное лето. И не увянет во мне, пока живу.

В сентябре я уехала в Таллин — заканчивать Педагогиум. В институте у нас сразу образовалась комсомольская организация, и стала активно расти. ЦК комсомола республики привлекал нас к множеству разных интересных молодежных дел.

Однажды к нам в институтский комитет комсомола вошла кареглазая светловолосая девушка, представилась:

— Я тартуская комсомолка, буду учиться у вас, меня зовут Леэн Кульман.

Запомнилось: знакомясь, Леэн пожимала нам руки шершавой, по-мальчишески крепкой рукой. Она была такая максималистка и спорщица, что мы тут же кооптировали ее в состав комитета. Теперь я удивляюсь: откуда у Леэн было органичное умение быть вожаком? Ведь в тартуском микроклимате тек лет она не знала примеров для подражания. А возможно, это врожденное, как любой другой талант? У Леэн слово никогда не расходилось с делом. И позднее, когда я встречалась с яркими комсомольскими вожаками, все они мне чем-то напоминали Леэн. Я всегда горжусь Леэн, мне всегда больно, что ее нет. Если бы можно было, я бы написала ей письмо туда, откуда не приходит ответа: «Спасибо тебе, Леэн, за тот короткий учебный год, что мы были рядом. Впрочем, извини за это неточное „были“: тебя нет, но ты есть — это память о тебе живет в нас, во всех, кто тебя знал и не знал, но просто любит…»

В разгар последней экзаменационной сессии меня и вызвали в ЦК ЛКСМЭ и предложили везти первую группу эстонских пионеров в Артек! Из ЦК я вылетела как бы на крыльях и в состоянии нереальности, все эстонские вывески «АРТЕЕК» почему-то стала читать как русские «Артек», и никак не могла понять, откуда взялось второе «е», наконец сообразила, что это ведь все аптеки, и немножко испугалась за себя. Чтобы войти в берега, я села на скамейку у автобусной остановки и восстановила в памяти все, что говорил мне первый секретарь ЦК ЛКСМЭ Оскар Шер:

— … Ребята должны быть доставлены туда и обратно в целости и сохранности — это ты, надеюсь, сама понимаешь, — сказал он, — но это далеко не единственная твоя задача. Ты должна за месяц в Артеке уяснить все цели и весь смысл пионерской работы. Мать у тебя учительница, да? Значит, должна в тебе быть педагогическая жилка. Повторяю — впитывай все, что узнаешь и увидишь в Артеке, все это нужно будет нам, когда вернешься…

Когда я вернулась в 1945 году, на каждом собрании мы чтили минутой молчания память Оскара Шера и всех наших товарищей, не пришедших с войны.

Чем старше мы становимся, тем чаще обращаемся друг к другу с вопросом — «а помнишь?».

… Улица Лай, дом молодежи. Иду знакомиться с ребятами. Что-то будет? Я говорю по-эстонски с акцентом, и вообще — по дороге на улицу Лай у меня началось раздвоение личности: радость радостью, но с детьми ведь всегда что-нибудь случается…

Кое-кто уже на месте. Живыми голубыми глазами оглядывает всех входящих темноволосая девочка: юбка в складку, белая блузка с хорошо повязанным пионерским галстуком. Рядом с ней мать, что легко определялось по сходству, и большеглазая худенькая девушка.

— Я пионервожатая, меня зовут Зоя Суворова-Васильева, — представилась она. — А это моя пионерка Лайне Теэсалу, она едет в Артек.

Лайне по тем временам была настоящим асом: она сыпала пионерской терминологией как из рога изобилия и категорично давала понять, что в пионерских делах смыслит больше всех нас вместе взятых.