Читаем Моё наследство онлайн бесплатно

Однажды в детском садике в нашу группу принесли на полдник стаканчики не с одним, как обычно, соком, а с двумя и предложили нам, детям, выбрать – вишнёвый или виноградный. Стаканчики быстро разобрали и передо мной, четырёхлетней, на столике остался поднос с двумя стаканами сока разного цвета: тёмный и светлый.

И тут я «зависла». Выбрать без подсказки родителей или воспитательницы не могла… Подбежавший толстый Ванька выпил вишнёвый сок, и у меня не осталось выбора – виноградный.

А после того, как я стала инвалидом в пять лет, неудачно сломав ногу, я полностью сняла с себя обязанность что-то решать. И нормально себя чувствовала до 27 лет.

Но!

Умерла моя тётя. От передозировки героина. То есть к этому всё и шло, слишком богемную жизнь она вела.

Тётя Катя в свои сорок лет выглядела на двадцать восемь. Не высокая, хрупкая, с большими сиреневыми глазами, с бровями и овалом лица киногероинь начала двадцатого века. Модная художница, она почти всегда носила воздушные шелковые одеяния и тяжелые серебряные браслеты на тонких руках, или одно кольцо с таким крупным брилиантом.

Считалось, что она полностью там, в искусстве. При одном виде Катерины удачливые мужчины втягивали животы и доставали пухлые портмоне, желая облегчить жизнь нежной бабочке с мечтательным взглядом.

Пейзажи тёти Кати шли в салонах, в том числе и её собственном, на Таганке, «на ура». Тётя рассеянно брала деньги за свои прозрачные картины. Казалось, она даже не знает, сколько ей дали денег и за что.

Вот всё это было сплошным, досконально и творчески продуманным обманом.

Тётя Катя имела богатых любовников, идеальную по планировке и дизайну квартиру в районе Кутузовского проспекта, на Студенческой улице и счета в трёх банках. Дачей её был особняк, обставленный антиквариатом, а заработанные деньги она аккуратно пересчитывала, записывая получившуюся цифру в специальный реестр.

Я это знала. Я была её любимой игрушкой. Меня она не стеснялась, говорила всё, как есть, хотя следовать её путём никогда не советовала. У нас сразу возникло абсолютное взаимопонимание.

Только с наркотиками оказалось сложнее. Когда её «припирало», или точно было известно, что сейчас привезут дозу, тетя Катя выгоняла меня из своей квартиры.

Ещё учась в институте, я пару раз заставала Катю под сильным кайфом и она, от щедрот своих, желала меня «угостить». Ей хотелось поделиться своей радостью именно со мной, по её мнению, ущербной.

Приходя в себя, она просила прощения, умоляла не говорить о своём очередном «косяке» моему отцу, её родному брату, и никогда не поддаваться ни на чьи уговоры попробовать наркотики. Это было совсем не трудно, я далеко не самый тусовочный человек, да и не так часто меня куда-либо приглашают или чем-то угощают. Я, ведь, хромая и поэтому перекошенная при ходьбе, а смотреть на инвалидов неприятно. Ну, мне-то точно.

Близких родственников у тёти Кати было двое – мой отец, то есть её старший брат, и я, любимая единственная племянница. Остальных «дальних» Катя не привечала.

Мою маму Катя за личность не считала. Мама платила ей тем же. Но при известии о смерти Кати долго плакала, обзывая её красивой идиоткой.

На отца было жалко смотреть. Я даже переехала к нему в квартиру Кати на два дня. Он бродил, натыкаясь на предметы, пытался организовать похороны и платил столько, сколько спросят, хотя необходимо было торговаться – денег, как всегда, было в обрез.

Нам помогали. Приехал Григорий, официальный любовник тёти Кати, и человек пять мужчин художественного вида. Трое морщили лбы под бритыми черепами, двое красивыми жестами откидывали длинные волосы. При этом были искренно расстроены, и давали маме деньги. Именно она организовала похороны.

Тётю Катю похоронили на Троекуровском кладбище, среди известных людей, упокоенных на длинных пустых аллеях с мраморными памятниками.

Во время поминок Григорий, всегда выглядевший для серьёзных переговоров, одетый в привычный серый костюм-тройку, явно присматривал за гостями и нами – боялся за сохранность ценностей в квартире. А в квартире было, на что положить глаз – дорогие картины по стенам, статуэтки мейсенсовского фарфора в технике «бисквит», серебряные столовые приборы и многое другое. Мелкое, но дорогое.

Мама суетилась с организацией застолья, накрыла красивый стол, вовремя выставляла бутылки с водкой и минеральной водой, подкладывала закуски и плакала в нужные моменты при тостах соратников Кати. Ей хотелось показать отцу, что она ему необходима. Отец смотрел на происходящее пустыми глазами. Не стало любимой сестры, а от мамы он ничего хорошего пока не ждал.

Он пока не был готов к ней вернуться. Ссора родителей три года назад и стремительный развод до сих пор была больной темой нашей семьи.

Я единственная дочь у своих родителей. Они настолько разные люди, что их неровные края особенностей характеров за много лет совместной жизни, сошлись и срослись. Развод рвал по живому.

Мой отец, как и тётя Катерина, поразительно красив. Мама увидела отца в первый день занятий на курсе промышленное и гражданское строительство Инженерно-строительного института. И целый год ходила за ним хвостом.

Мама напрашивалась к однокурсникам на вечеринки и дни рождения, «случайно» натыкалась на него три раза в день в институтских коридорах. Ей нравилось всё, что он делал – как сидел на лекциях, читал, ел, и объяснял ей сопротивление материалов, в котором она понимала больше, чем отец.

Моя мама невысокая, коренастая, плотная, нос картофелиной, пальцы короткие. Как она уговорила папу переспать с собой – не знаю. А уж когда они объявили родственникам и знакомым о близкой свадьбе, ответная реакция, особенно в институте, была настолько сильной, что мама опасалась есть в студенческой столовой. А вдруг сокурсницы из зависти отравят?

Родом из Твери, мама, воспитанница детского дома, отхватила самого красивого в институте парня из хорошей семьи, умницу, москвича, да ещё и с большой квартирой в центре столицы.

Тогда ещё были живы мои бабушка с дедушкой по отцовской линии. К появлению мамы они отнеслись философски, и с радостью переложили на неё домашние хлопоты, переехав жить на дачу в Подмосковье.

Дача строилась на тот момент лет десять, и достроила её только Катерина. Бабушка с дедушкой не считали, что их дети исключительно красивы. Самым красивым существом на свете они считали меня.

Тётушка Катя с самого начала не желала мириться с присутствием в квартире на Кутузовском проспекте моей мамы. Она не разрешала маме дотрагиваться до своих полотенец, отдельно клала свои чашку, вилку, ложку, семь тарелок и губку для мытья посуды. Катя разделила комнаты, коридор и кухню мелом на две части, полдня корячилась, стараясь сделать линию ровнее, и запретила матери заходить за намеченную границу.

Мама терпела долго, но, родив меня, получила диплом, собрала вещи и уехала в Тверь, в комнатку в коммуналке, положенной ей от государства. Отец рванул за мамой, которую, по-моему, любит до сих пор. Бабушка с дедушкой очень огорчились, узнав о Катином домашнем терроризме. Не найдя поддержки у родственников, Катя позвонила в Тверь, и попросила прощения.

Катя не любила маму потому, что любила брата, потому, что ни одна женщина, по её мнению, не была достойна его… Но таково мнение большинства матерей в отношении своих сыновей и любящих сестёр в отношении своих братьев.

Мама, взяв коляску со мной, вернулась в Москву. Через два месяца трёхкомнатная квартира, красавица с потолками под четыре метра, разменялась. Нам с мамой досталась полуторно комнатная «хрущёвка». Бабушка с дедушкой махнули рукой на семейные раздоры своих детей, и переехали на дачу окончательно, достроив к тому времени камин и половину второго этажа.

Зато Катя орала в голос, что она как родилась на Кутузовском проспекте, так здесь и останется. Заняла у всех знакомых денег и купила квартиру на Студенческой улице, в шестиэтажном доме постройки тысяча девятьсот тридцать шестого года, с потолками три двадцать и паркетом пятидесятых годов. Бабушка с дедушкой были с нею полностью согласны и дали денег, отложенные со своих пенсий. Дедушка у меня был академиком, что-то в области физики, расчёты приземления космических объектов. Бабушка работала в теплице на Рябиновой улице, выращивала цветы и огурцы.

Бабушка с дедушкой не дожили полгода до моего пятилетия с разницей в два месяца.

На следующий день после моего пятого дня рождения я, пока мама мыла посуду, а папа отлёживался в гостиной с похмельным синдромом, встала на широкий подоконник и, походив по нему, прорвала марлю от комаров и выпала в окно со второго этажа. Это был второй этаж нашей подмосковной дачи, равный третьему стандартной панельки. Насмерть я не разбилась, но левая нога сломалась в двух местах, в том числе и в колене.

У детей всё заживает быстрее и качественнее. У меня срослось неправильно. Сделали две операции – не помогло.

В семь и девять лет мне сделали ещё несколько операций. Стало немного лучше, но я осталась хромой с почти негнущимся коленом. И мама, и папа винили во всём только себя, оправдывая друг друга. Мне нравилось, что они не ругаются, выясняя кто виноват. В больницах я видела ссоры родителей, доводившие до развода и психологический шок у травмированного ребёнка.

Денег не хватало постоянно, хотя жили мы как большинство семей. Мама экономила на электроэнергии, на своей парфюмерии, папиных «чекушках» и моём мороженом. Папа всё время чинил старый «Пежо», не надеясь заменить его на новый автомобиль.

Но жизнь не стоит на месте. После двадцати лет работы прорабом на стройке, с матюками в сторону рабочих, в ватнике зимой и в майке летом, мама устроилась на хорошую должность. Начала делать карьеру в своём строительном управлении и… загуляла. Завела роман с высоким начальником из министерства. Начальник через полгода плюнул на маму со своего высокого поста, и продолжал жить с толстой и крикливой женой, а мама осталась без мужа.

Отец не смог простить измены с неинтересным и непорядочным человеком. Тётя Катя после размена квартиры пустила брата жить к себе, и смеялась над ним в голос, не стесняясь меня.

Заканчивая школу, я очень хотела пойти работать в банк или в библиотеку, но Катя заставила меня поступить в Строительный, по стопам родителей. Она сразу оплатила первый курс, отрезая пути к отступлению.

Я начала учиться в Московском Строительном Университете, а Катя тем временем закончила Строгановку. Училась она лет семь или восемь. Сумела за это время не только переспать почти со всеми сокурсниками и преподавателями, но и взять в банке приличную ссуду и приобрести в длительную аренду помещение, переделав его в художественную галерею в районе Таганки.

Так начинался Катин финансовый взлёт. У российского народа появились стабильные деньги, и они вкладывали их во всё, что продавалось. Стало модно вешать на стены настоящие картины, а не офисные постеры. Иностранцы приобретали абстракцию, наши люди чаще всего хотели видеть в доме добротные произведения в стиле «реализм» – пейзажи, родники, деревеньки в снегах и кисти прозрачного винограда на заборе в летний день. Катя сказала: «Вам хочется картин… Их есть у меня».

Она поставила производство картин на поток. Брала фотографии или видовые открытки, списывала пейзаж и втискивала в него деревянную разрушенную церковь или старый домик с цветущей во дворе сиренью и мокрым бельём на провисших верёвках. Основную композицию делали Катины однокурсники. Собачек, кошек или косяки перелётных птиц рисовал папа. В нашей семье все умеют рисовать, в той или иной степени. Он с удовольствием ушел со стройки, где ему надоело кричать на рабочих.

Затем начался строительный бум и папа, прекратив художественную деятельность, снова пошел работать прорабом на стройку, пугая приезжающие комиссии своим аристократическим видом, отменными манерами и речью без привычных непереводимых идиоматических выражений.

Катя продолжала руководить рисовальным процессом, выдавая в месяц по два десятка «произведений».

Папа у Кати денег просить не мог. Мама у неё просто не взяла бы, а я постоянно ныла, выпрашивая то десятку, то сотню долларов на новое платье или джинсы. Катя была патологически жадной, но мне она деньги охотно давала исходя из своего комплекса полноценности, перед моим – неполноценности.

Мне повезло, у нас с Катей один размер ноги, так что со спортивной обувью у меня проблем не было, а в другой я не ходила. Для себя Катя покупала обувь еженедельно и иногда забывала, какие фасоны уже приобрела. Телом я пополнее, и Катина одежда не сходилась на мне, даже если сильно вдохнуть и «держать талию».

Так вот. Катя умерла. Я девять дней заходилась в горестных рыданиях. Затем было обнародовано завещание.

При его оглашении, происходившем в роскошной квартире Кати, присутствовали папа с мамой, Григорий, какой-то дальний знакомый, которого видели на похоронах Кати, и я – в качестве массовки.

Высокий мужчина с безвольным дворянским лицом и брюшком купца, дождался пункта: «Саше, моему однокурснику, достаются три картины, написанные мной», – и потерял к происходящему интерес.

Папа надеялся получить дачу, не более того, и, устроившись в глубоком кресле, тихо листал новости в планшете, Мама сидела «для компании». Она знала Катино ко мне отношение, и была полна решимости при том небольшом наследстве, что мне могло достаться, отстаивать наши интересы до победного конца.

Григорий покачивал ногой и вертел в руках зажигалку. Он был единственным курящим в собравшейся компании, смотрел на читающего завещание юриста скучающе уверенно и даже достал из кармана джинсов пачку сигарет, чтобы вскоре выйти на лоджию и закурить.

Катя в завещании вспомнила какую-то тётю, осчастливив её «вазой напольной, ручной работы» и ещё своими тремя картинами. Двоюродному брату, Игорю, тоже достались три картины. Как бы я и папа не относились картинам, но на вернисажах они продавались по штуке баксов.

Взрыв эмоций произошел через минуту.

При дальнейшем чтении оказалось, что дача, двухэтажная, с подземным гаражом, с участком в двадцать соток и наземными постройками досталась папе. А всё остальное – мне. Всё! Квартира, автомобиль, картины, драгоценности, фарфоровые статуэтки по цене веса серебра и даже любимая собака, йоркширский терьер, которая сидела рядом с моими ногами и наблюдала за всеми сквозь длинную чёлку.

Моя мама при известии юриста замерла, вцепившись в сумочку. Папа поднял брови, отложил планшет и опустил глаза.

На Григория было неприятно смотреть. Он уронил на ковёр зажигалку. Шепотом попросил перечитать последние два абзаца. Юрист, мужчина лет под шестьдесят, неизвестно откуда выкопанный Катериной, бесстрастно перечитал последнюю часть завещания. Там ещё был пункт о банковских счетах. Они тоже были завещаны любимой племяннице.