Читаем Мо-Менты онлайн бесплатно

Мой брат Роман Мельников живет с родителями: моим дядей и, соответственно, с моей тетей.

Поэтому дядя хорошо ориентировался в интимной жизни местного отделения милиции, где Роман был на хорошем счету и занимал первое место по раскрываемости районных злодеяний. Секрет успеха будет виден из дальнейшего.

Дядя без устали сочинял следственно-розыскные стихи: 

Есть и стихи более подробные, с элементами психологического профилирования:

Вообще, настоящий опер должен быть похожим на тех, кого он ловит. Этого требуют оперативные соображения, и Роман весьма успешно маскировался.

У Трех Вокзалов ему неоднократно предлагали сексуальные услуги. Роман хмурился и отказывался.

- Для отсидевших - скидка! - кричали ему вдогонку.

Как легко догадаться, дядя сочинял стихи не на ровном месте.

Однажды возникла мысль захватить матерого, опасного отброса, злостного негодяя. Осведомители дали наводку: подсказали, по какому адресу тот лежит, бездыханный от черных дел и порочной жизни. Возмездие неотвратимо. Опера собрались и пошли, пешочком, потому что машины, конечно же, им никто не дал.

По дороге завернули в подвальчик. Он, может быть, физически и не был подвальчик, но по внутренней сути соответствовал всему подвальному, цокольным этажам души.

Взяли по двести, потом еще по четыреста. Потом еще по чуть-чуть. Как у Кролика в гостях - "и они посидели еще немножко, и еще немножко, и еще немножко".

- А, хер с ним, с преступником. Давайте не будем его сегодня задерживать!

Это решение созрело давно; требовалась внутренняя химия, чтобы его сформулировать и озвучить.

Вернулись в отделение утром, усталые. Честно сверкая глазами, сказали, что ездили, были, сидели в засаде, но дверь им не открыли - видимо, почуяли что-то звериным чутьем.

- Вы хоть своим-то, своим-то не пиздите, - сказали в ответ. - Своим-то зачем пиздеть?

Оказалось, что злодея уже прищучили, и совсем по другому адресу. И уже выбивают из него демократизатором чистосердечную явку с повинной и раскаяние на десяти страницах. А тот адрес был неправильный, там школа находилась.

"Он теперь будет думать, что муровца напугать может!" - примерно так орал Жеглов, имея в виду Фокса.

Но муровцы тоже люди. Их можно напугать, не все им подвластно.

Однажды Роман, свободный почему-то от милицейского дежурства - а может быть, и не свободный, прогуливался с товарищем по Старому Арбату.

И сел посидеть на урну. Устал.

Он ведь, брат мой Роман, очень большой - метр девяносто ростом, а весом - вообще страшно подумать. Понятно, что ноги гудят.

Только присел, как сразу пришлось вставать. Подбегает какой-то лохматый, строгий, похожий на хиппи:

- Встаньте сейчас же!

-???

- Это наша урна! А вы кощунствуете! Уходите скорее! А не то, не дай бог, сейчас Магистр придет!

Ну, против лома нет приема. Ушли, опасливо озираясь.

Люди-менты, с которыми работал Роман, были самые обычные: Денис, Остап, Будулай. Но был и самородок: доктор Золотарев. Он и в самом деле был доктором-психиатром, разъезжал на "скорой" и вдруг, по диковинному капризу сознания, осиротил медицину и обогатил своей персоной милицию.

Особенно переучиваться не пришлось.

Доктор Золотарев знал много интересного и поучительного. Однажды - не знаю уж, в какой из жизней, милицейской или врачебной, он с этим столкнулся - пересказал от лица пациента местного дурдома мистический случай. Пациент лежал с белой горячкой, но дело, конечно, было серьезнее. У нас принято рядить в сумасшедшие людей, приобретших опыт общения со сверхъестественным.

Вот что рассказывал этот несчастный.

- Стою я на трамвайной остановке и вижу - Смерть! Стоит рядом, костлявая, глазищи - во! Ну, я повел ее к себе, домой. Привел. Только собрался трахнуть, а тут мои пришли. Вот я и здесь!

Доктор Золотарев, перекрасившийся в столичные менты, пил в день четыре бутылки водки.

Я не поверил.

- Не может быть, Роман, - сказал я жестко. - У нас, знаешь, тоже не ангелы были в больнице. И сам я не ангел. Не бывает такой работы, чтобы беспрепятственно жрать четыре бутылки. Всему есть предел.

- Я сам не верил! - клялся Роман. - Но он умел.

Однажды доктор Золотарев, еще в его медицинскую бытность, явился по вызову на дом.

- Где врачу руки помыть? - спросил он строго.

Кудахча, его затолкали в ванную, показали полотенце.

Оставшись один, доктор Золотарев вынул ноль-семьдесят-пять и выпил всю.

И забыл, зачем приходил. Молча вышел из ванной и ушел.

- А что, Роман, - спросил я, задумываясь о национально-этнических материях, - случалось ли тебе задерживать негров?

- А как же, - обрадовался брат. - Был такой, на нашей женился!

Наша соотечественница, на которой женился негр, была учительницей. И начались у них мир и любовь, доходившие до идиллии. Пока к молодоженам не пришел мужнин товарищ. Оказалось, что в этом этносе существует обычай делиться женой со всяким входящим. Нет, не ищите во мне расистских намеков на гастрономические обычаи - делиться не в смысле пищи, а в универсальном, общечеловеческом смысле совокупления.

Учительница не до конца прониклась этой традицией и отказалась, так что ее задушили.

- А стё я сделал не так? - изумлялся муж, доставленный к Роману.

Я указал Роману на то, что все случившееся - отпетая ксенофобия и кросс-культурная нетерпимость, если не что похуже.

- За что же ты закрыл негра? - пытал я Романа.

Брат, довольный, смеялся и рассказывал дальше, уже про немцев.

Эти немцы строили отделение Сбербанка и наняли каких-то гастарбайтеров, южных и местных тоже, которые сразу же украли у них мыло и что-то еще.

Возмущенные немцы явились в милицию, требуя найти злодеев.

- Они что, не понимают? - изумлялся Роман.

- Ты же не понял негра, - заметил я.

К этому намеку брат остался глух.

- Мне надоело, и я повесил на стену портрет Жукова, - закончил Роман. - Они перестали приходить.

- Ну хорошо, - сказал я Роману. - С неграми и немцами понятно, разобрались. А кого ты еще забирал? Из гостей столицы?

Брат охотно признался, что не раз забирал выходцев из южных республик.

По ходу рассказа я обратил внимание на то, что в милиции почему-то нет никакого национального вопроса. Едва он возникает, как сразу решается в рабочем порядке и в памяти не задерживается.

Некий азербайджанец, по словам Романа, явился постоянно жить и насиловать пожилых женщин. Тащил их в гараж и забивал им куда ему надо железную трубу.

Когда дорогого гостя взяли, в кабинет к Роману выстроилась очередь из желающих этого гостя допросить.

Роман воспользовался демократизатором - дубинкой, если кто не знает. Прочистил ею преступный желудочно-кишечный тракт. Сначала снизу, а потом, без паузы - сверху.

- Дай мне киньжял!.. я зарэжусь...

Справедливости ради добавлю, что и к братьям-славянам тоже, случалось, стояла очередь.

Но если с ментами по-человечески, то и они, бывает, реагируют по-человечески.

Однажды произошел некий торжественный праздник по случаю Хо Ши Мина.

И целая толпа каких-то взволнованных людей оставила под его памятником цветы, много. Я вообще-то не уверен, что это ему исключительно памятник, я этот памятник видел - там высечен-выкован косоглазый богатырь, сидящий на корточках, но уже привстающий в национально-освободительном пафосе. Полуголый, конечно, потому что все такие богатыри живут почему-то очень бедно. При всем уважении к Хо Ши Мину - ничего общего, кроме свободолюбия. И надпись-цитата: что-то насчет того, что нет ничего дороже независимости. Двусмысленная фраза.

А возле памятника ошивался бомж Репа, и он приметил цветы.

Говорит Роману и его напарнику:

- Вы бы спиной повернулись, а я цветы соберу.

Ну, менты гуманно отвернулись, и Репа обрадованно взялся за дело.

А потом в отделение явилась целая возмущенная делегация. Из тех, кто наиболее активно возлагал.

- Найдите вора!

Пошли. Видят: лежит Репа, с двумя бутылками водки. И говорит:

- Мне бы в вытрезвитель, помыться.

Так что составили акт, чтобы все было по закону: "Задержан Репа..."

Все счастливы.

- А вот однажды мы поймали людоедов, - разоткровенничался брат.

Эта история заслуживает отдельного развернутого рассказа, который, может быть, и будет написан. Я только опасаюсь, что меня упрекнут в пресловутой ксенофобии, нетерпимости к чужим гастрономическим обычаям, людоненавистничестве и едоненавистничестве. Про пидоров, например, и говорить не хочу, а ведь Роман их целое гнездо расколошматил, они детей втягивали в орбиту своих сфинктерных интересов.

Так вот: осень 1996 года. В квартире засели два рыла: некий бомж, ошивавшийся там по знакомству с дедом-хозяином, и его гость, семейный человек. Отдыхали, закусывали. Вдруг раздается звонок: какой-то молодой человек ошибся дверью. Шел выше, с двумя бутылками бухла. Отдыхающие и говорят ему: "Чего ты будешь пить свое бухло где-то там? Давай ты его с нами будешь пить!" Тот согласился, подсел к столу. Бутылку выпили, а вторую он им не дал, тогда они с криками "Бухло для братвы зажимаешь, падло!" затеяли его топтать и топтали часа два.

- Ну, все, - говорит один. - Выкидываем его.

- Нет! - возражает другой. - Он нас заложит! Давай-ка его кончать!

Ну, раз братан захотел, так тому и быть. Поволокли в ванную, перехватили горло бутылочной "розочкой", распороли живот. Первый выкроил печенку, а второй уже приплясывает рядом, со сковородой.

Труп сволокли во двор, закидали осенними листьями. Вернулись, сообразили: "Нет! Пойдут собачники гулять, и собаки нароют, чего не надо". Исправились: оттащили гостя к ближайшей школе и бросили в люк, где теплотрасса. И тем утешились. Пожарили внутренность, покормили ею девиц, которые пришли мыть-убирать - 14 и 18 лет, обе неграмотные; и деда покормили, и собаку покормили - всем доставили удовольствие.

Бомжа Роман взял первым. Тот поначалу отнекивался, и Роман приложил его к сейфу головой, два раза. Тогда в арестанте проснулись таланты, и он написал на восьми страницах "чистуху", со всеми подробностями, которыми откровенно упивался.

- Этот фрукт нам очень помогал на допросах, - сообщил Роман. - Если кто вздумывал упираться, мы обещали посадить его к людоеду. А тот и вправду все ныл, да ныл: "Ребята, чего-то есть хочется". А мы ему: "Ну, извини, дружище, наше меню тебе не понравится".

- Раздел я его, - продолжал Роман. - Он стоит, весь в пятнах каких-то. "Это что?" "Да это сифилис".

Подельника забирали из семейного общежития. Там стояла прочная железная дверь, и никто не знал, как ее вышибить. Уже хотели звать черепашек-ниндзя, но тут один опер - Денис, по-моему, - разделся до трусов, начал покачиваться, колотить в дверь и орать:

- Волллодя!... Давай водку жрать!...

Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Загремели засовы, и хозяин, к немалому изумлению жены, немедленно заработал в табло, а браслеты ему надели еще в полете. Жене позже, когда ей в общих чертах рассказали, что к чему, сделалось не по себе, но и черт с ней, раз у нее любовь такая злая.

Семьянина повезли на заслуженный отдых. В машине Роман завел с ним разговор:

- Послушай, - сказал брат, - я все понимаю. Ну, выпили. Ну, поссорились. Ну, подрались. Ну, убил. Но зачем же ты ел?

Тот очень долго размышлял. Потом удивленно развел руками:

- Високосный год!..

Бывший доктор Золотарев до службы в милиции прошел школу, достаточную для работы с любыми людьми.

Орудуя в системе московской скорой помощи, он ездил на всякие вызовы и кое о чем впоследствии рассказывал.

Однажды, например, возникла банальная ситуация. Некая вредная пенсионерка терроризировала подстанцию, заставляя кататься к ней ежедневно, если не чаще.

И вот поехал Золотарев.

Бабушка квакает:

- Подновите мне йодную сеточку! Так хорошо!..

"И спускает, - рассказывает доктор Золотарев, - свои сраные панталоны. А там, на жопе, написано йодом слово из трех букв, уже побледневшее. Ну, я подновил, к ее удовольствию и бесконечной благодарности".

Устраиваясь на работу в милицию, доктор Золотарев хорошо понимал, что нажитых навыков не растеряет.

Первым пожаловался Денис. Называю его условно, персоналии не так важны.

Денис был недоволен действиями американских парашютистов, которые испортили в отделении милиции связь.

Доктор Золотарев лечил его, как и всех остальных, пенициллином. Так он называл водку.

Вторым занемог Будулай, встревоженный нашествием импортных тараканов.

Потом настал черед моего Романа. Роман явился на службу с тяжелой головой и сразу увидел маленьких черепашек, которые резвились у него на столе. Стараясь не привлекать внимания, Роман стал осторожно сбивать их щелчками.

Доктор Золотарев, сидевший напротив, пристально следил за Романом.

- Что, теперь и у тебя?! - не выдержал он.

Повел, полечил.

Сам доктор Золотарев сдался последним и увидел ящериц.

У одного военного майора случилась беда: неизвестные негодяи сняли колеса с его запорожца.

Несчастный побежал в милицию.

Он как раз сидел и давал показания Левченко, когда вошел Роман.

Левченко возбудился и полез в стол за бутылкой.

- Рома, ёбнешь?

- Да.

Роман подошел и с силой врезал майору по шее.

Потом, конечно, наступило идиллическое примирение, и все они ёбнули, благо их как раз трое было.

Специфика службы вынуждала Романа дружить с патологоанатомом из ближайшего морга.

Доктор был ласков и иначе, как "Ромушка", к Роману не обращался.

От доктора ушла жена, которой не нравилось, что тот постоянно пьет.

- А мне это нравится, что ли? - негодовал доктор.

В один из рабочих визитов Роман не выдержал:

- Ну и запах у вас, - изрек он сдавленно. - Я сейчас прямо здесь сдохну.

Взлет бровей:

- Ромушка, а кого ты тут этим удивить хочешь?

Ночь, улица, фонарь - разбитый, конечно. Аптеку на фиг.

Поступил ложный вызов: изнасилование, которое если и было, то как в анекдоте - контрольное в голову.

Роман и группа здоровья прибыли в общежитие; на месте происшествия обнаружилась разнузданная молодежная оргия. Милиционеры пришли в неописуемую ярость. Набросились на генерацию "П", раздраконили, пригрозили расстрелом с последующими пытками.

Кое-что конфисковали: преступный парик, сдернутый походя, и резиновую женщину, которая там почему-то была, заодно со всеми. Кто-то пригласил и забыл, даже не потанцевал.

Свалили все это дело в отделении.

Утром Роман явился на службу, а там - сюрприз.