Читаем Мне отмщение онлайн бесплатно

© Т.С. Ленская

© Е.С. Ленский

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Леонид Парфенович Белогоров, генерал-лейтенант медицинской службы, заслуженный деятель науки, профессор, доктор и прочая.

Надежда Емельяновна Белогорова, его жена.

Марина, их дочь.

Тарасовна, домработница, очень своя в доме.

Кирилл Петрович Трофимов, врач.

Софья Семеновна Сердюкова.

Действие совершается на даче Белогорова, километрах в ста от Москвы, в течение вечера и ночи.

Место действия – гостиная. В ней всё, что принято размещать в парадной комнате благоустроенной дачи: телевизор, почти всегда бездействующий; радиола; диван с торшером; круглый столик; этажерка с книгами, на ней – телефон; две-три картины и – особо, как важнейшая часть обстановки, – цветы на деревянной, в три уступа, подставке. Впрочем, цветов хватает и без тех, что на подставке: на дворе июнь 1955 года.

Тарасовна ходит по сцене, прибирается, перекладывает предметы с места на место. Сегодня суббота – семья должна приехать на дачу. Уже с полчаса, как прошла электричка – но от станции два километра. Тарасовна поглядывает на часы, качает головой.

Ей кажется, что ее терпение нарочно испытывают – и она заранее сердится.

Звонит телефон, Тарасовна спешит к нему. Ее плохое настроение сказывается и на разговоре.

Тарасовна. Маринка, ты? Вот же беспутные, так задерживаться! Не Маринка? Да, квартира Белогорова, дача, да. Нету хозяев, нету. Кого? Отродясь о таком не слыхала. Да нет же, говорю, нет у нас Трофимова, никогда не бывало. И в гости не ждем. Леонид Парфеныч приедет с минуты на минуту. Ладно, звоните, только дело это напрасное, да! (Кладет трубку.) Вот же настырная…

Вбегает Марина – не то еще девочка, не то уже девушка. Она, естественно, считает себя взрослой.

Марина такая живая и говорливая, что не замечаешь, красива она или нет.

Марина. Тарасовна, приветик!

Тарасовна. Одна?

Марина. Вдвоем.

Тарасовна. Никого не вижу.

Марина. А голод? Второй час терзает. Дай заморить червячка!

Тарасовна. Пойди умойся.

Марина. Необязательно.

Тарасовна. У меня обязательно!

Марина(напевает, вальсируя). Тарасовна, у меня ноги не ходят! Ах, какие цветы… (С чувством.) Что за чудо наша дачка, Тарасовна! (Декламирует.) Вновь я посетил тот уголок земли, где я провел изгнанником два года незаметных… Всю неделю мечтала, что в субботу поедем сюда. На речке купаются? Достанешь утром купальник! Голубенький, с прошлого года. Тарасовна, совесть у тебя есть?

Тарасовна(любуется). Ноги не ходят, а танцуешь?

Марина. Танцевать я могу и голодная. Единственный способ заглушить муки голода.

Тарасовна. И языком молотишь.

Марина. А чем мне молотить? Хвостом? Или руки в ход пускать? (Целует Тарасовну.) Ты меня доведешь до безумия. Спроси папу – он тебе разъяснит, что от голода человек тупеет. Так что будет?

Тарасовна. Ужин.

Марина. А до ужина?

Тарасовна. Колбаски найду, если предъявишь чистые руки.

Марина. Ради колбасы можно.

Убегает, напевая. Тарасовна готовит бутерброд. Марина возвращается и хватает его со стола.

Тарасовна. Почему одна?

Марина. Мама с уважаемым Леонидом Парфенычем приедут на машине: на электричку они не успели.

Тарасовна. А ты не с ними?

Марина. Как видишь, дорогая Тарасовна.

Тарасовна. С мальчишками ехала? Все провожатые!

Марина. Попутчики.

Тарасовна. Ухажеры.

Марина. Приятели, так скажем. В нашей школе подбор мальчишек неудачный. Сплошь молчальники или трепачи, на воздыхателей не тянут. Или рожи строят, или лапы суют.

Тарасовна. Как ты сказала?

Марина. Ну, на поклонников… Тебе непонятно?

Тарасовна. Я насчет лап и рож. Не люблю таких слов!

Марина. Думаешь, я люблю? Но к мальчишкам нашей школы только такие слова подходят. Всё иное – лакировка действительности.

Тарасовна. Разговаривать с тобой!..

Марина. И мальчишки это же говорят. Я жуткая реалистка. Чтобы не разочаровываться, твердо решила не очаровываться.

Тарасовна. А провожать тебя за сто верст едут…

Марина. Пустяки! Со следующей электричкой вернутся.

Тарасовна. И так каждый раз!

Марина. Всего один день в неделю.

Входят Надежда и Белогоров. Ей лет сорок, ему сорок пять. Он высок, красив, благообразен, значителен. Она проста и сердечна. Неважно, красива она или нет, элегантна или мешковата. Как в дочери всё забивает порывистость и говорливость, так в Надежде всё поглощается женственностью. У нее мягкий, на полутонах, голос – такие голоса всегда называли милыми. Это словечко, вероятно, точнее всего определяет сущность Надежды: она мила.

Надежда. Маринка! Перед ужином!

Марина. Всё в порядке, мама. Заправляюсь перед дальним походом к столу.

Надежда. Смотри, если потом не будешь есть!..

Марина. Никаких потом! До ужина я еще дважды проголодаюсь.

Надежда. Как в саду, Тарасовна?

Тарасовна. Розы расцвели. А сирень уже отошла…

Надежда. Пойдем в сад, Леня.

Белогоров. Иди одна, я отдохну у себя перед ужином.

Надежда. Работать будешь? Сегодняшний вечер – только наш!

Белогоров(смеется). А разве не все вечера – наши?

Надежда. Да, когда они наши. Я тебя вижу лишь в электричке, в машине и здесь, на даче, за ужином и обедом.

Белогоров. Удивительное совпадение! Именно в это время и я тебя вижу.

Тарасовна. Еще в клинике встречаетесь…

Надежда. В клинике мы не встречаемся, а работаем: он дает указания, я исполняю. Лёнечка, не садись за статью. Тебя потом не оторвать, а я, честное слово, очень голодна.

Тарасовна. Ужин готов. Через три минуты можно есть.

Марина. Если три минуты, то пройдет ровно тридцать, пока усядемся за стол. Какая я умная, что перекусила!

Белогоров поднимается наверх, Надежда и Тарасовна скрываются за внутренней дверью. Марина, напевая, вальсирует вокруг стола. Опять звонит телефон.

Да, квартира профессора Белогорова. Я – Марина, дочь. И папа, и мама приехали, да. Кого позвать? Такого нет. Нет, и не слышала о нем. Если бы папа кого ждал, он сказал бы. Хотите, позову папу – он сам объяснит. Пожалуйста, ваше дело. Последняя электричка приходит в одиннадцать сорок – согласитесь, в гости поздно. Я всё-таки позову папу или маму, они, возможно, знают Трофимова. Как хотите. Не стоит благодарности.

Входят Надежда с Тарасовной.

Надежда. Кто звонил?

Марина. Какая-то женщина со станции. Узнавала, нет ли у нас Трофимова.

Надежда. Какого Трофимова?

Марина. Какой-то ваш с папой знакомый.

Тарасовна. И меня о Трофимове дама допрашивала – наверное, та самая.

Надежда. Может, из бывших наших больных? По-моему, был один полковник Трофимов, ему Леня делал резекцию желчного пузыря, я – ассистировала. Два камня с голубиное яйцо, полсотни с горошину, масса песку. И он живет не то в Коломне, не то в Зарайске.

Тарасовна. Значит, явится с букетом – благодарить за выздоровление.

Надежда. Только бы не сегодня! Так не хочется посторонних…

Марина. Тебе понравилось в саду, мама?

Надежда. Такой воздух, такие краски, Маринка! Марина. Пойду полюбуюсь.

Тарасовна. Тебе лишь бы на стол не накрывать!

Надежда. Пусть идет, Тарасовна.

Надежда и Тарасовна раздвигают стол, ставят на него еду. Стук в дверь.

Тарасовна. Вот шальная! Уже с парадного хода зашла.

Стук повторяется.

Надежда. Марина, не дури!

Дверь открывается – и появляется Кирилл Трофимов. Он медленно идет к Надежде. Она ждет его, бессильно опустив руки, лишившись голоса. Узнает его она, разумеется, сразу, но проходит несколько мгновений, прежде чем это скорее ощущение, чем знание становится отчетливым пониманием. Тарасовна, почувствовав, что воздух в комнате словно завибрировал, тоже немеет. Неподвижность и потерянность Надежды дают Трофимову возможность начать разговор именно так, как, возможно, он придумывал многие годы.

Кирилл. Не узнаешь, конечно?

Надежда(его голос выводит ее из оцепенения). Кирилл! (Бросается к нему, прижимается, дрожит, беззвучно плачет.)

Кирилл. Узнала… Ну, не надо, перестань! Прошу тебя, успокойся.

Надежда. Живой! Живой!

Кирилл. До смерти мне еще далеко. Смерть меня подождет, как выразился один мой собрат по судьбе.

Надежда. Живой, боже мой! Живой, живой!

Кирилл. Живой, здоровый, успешный… Вот только немолодой. Жизнь катится к старости.

Надежда. Тарасовна!

Тарасовна(понимает с полуслова). Сейчас позову. Мигом, мигом! (С редким для нее проворством чуть ли не взлетает по лестнице.)

Надежда. Не могу прийти в себя! Кир, ты? Неужели ты?

Кирилл. Привидения в двадцатом веке немодны.

Надежда. Боже мой, ты! И какой красивый, какой молодой! Как ты смеешь говорить о старости! Ты совсем не переменился, совсем!

Кирилл. Нет, Надя, я переменился. А если на внешности не сказалось, так потому, что в холодильнике, где я жил, всё живое консервируется.

Надежда(слова его доходят до нее не сразу – она всё еще ошеломлена его неожиданным приходом). В холодильнике?

Кирилл. В Заполярье. Морозы там зверские – жизненные процессы замедляются. А старение – главная функция жизни.

Надежда(снова прижимается к нему, снова плачет). Кир!

Кирилл. Успокойся, прошу тебя…

Сверху сбегает Белогоров, за ним спускается Тарасовна.

Белогоров. Кирилл, неужели ты?

Кирилл(смеется). А ты посмотри: может, не я?

Белогоров. Ты, конечно, ты! (Троекратно целуются.) Надя, он не переменился! Раньше был неприлично почтенен, сейчас неприлично молод. Ни морщинки, ни седого волоска!

Кирилл(явно актерствуя). Есть морщины, есть и седина – только они во мне, внутри, а не снаружи.

Белогоров. Понимаю. Сколько ты вынес!.. А мы уже…

Кирилл. Считали, что я умер? Знаю.

Белогоров. Столько лет – и ни словечка, ни весточки.

Кирилл. Десять лет в тюрьме – без права переписки. А потом… Об этом мы еще поговорим.

Белогоров. Обязательно поговорим! Ты у нас ночуешь, это ясно. А какие планы на завтра? На ту неделю? Надолго в Москву? И откуда ты, из каких дальних мест?

Кирилл. Леня, ты задал столько вопросов, что отвечать нужно весь вечер.

Белогоров. Тогда скорее ужинать! Шампанское у нас есть?

Тарасовна. Неужто же не быть!

Надежда. Кирочка, садись на диван с Леней, а мы быстро всё приготовим.

Кирилл. Может, помочь?

Белогоров. Занятие нехитрое – накрывать на стол. Управятся сами.

Мужчины садятся на диван.

Кирилл. Ты, я вижу, домашний деспот. Ввел сатрапическое правление, как говорили у нас на севере.

Белогоров. Сатрап из меня не очень… А вот не мешать – просят.

Кирилл. А ты этим пользуешься. Удобно прикидываться неумехой?

Белогоров. Только в хозяйственных делах. Моя единственная привилегия – ничего не понимать в хозяйстве. В остальном я в общем нормальный человек, да и работник без особый нареканий.

Кирилл. Скромничаешь! Думаешь, в своей глуши я разучился читать по-русски? Знаешь, как у нас называется твой «Курс хирургии внутренних органов»? Библией скальпеля! Настольная книга в клиниках. Я внимательно следил, как ты поднимался до всесоюзной знаменитости. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой…

Белогоров. Какая там знаменитость! Именитость – это да, на это я еще соглашусь. Чины и звания – только и всего.

Кирилл. Лауреат Сталинской премии всё-таки…