Читаем Мюрат онлайн бесплатно
В один из вечеров 1834 года лорд С. привез к Гризье итальянского генерала В. Т.
Появление генерала произвело большое впечатление. Ведь он был известен не только умом и храбростью, но еще и тем, что принимал участие в двух важных политических событиях, став таким образом историческою личностью. Этими событиями были: процесс Мюрата в 1815 году и революция в Неаполе в 1820 году.
Назначенный членом военной комиссии, которая должна была судить экс-короля Иоахима, генерал Т., тогда только простой капитан, был послан в Пиццо, и один среди всех своих товарищей осмелился подать голос против смертной казни. Такое поведение сочли за измену, и капитан Т. с большим трудом избежал уголовного суда, поплатившись потерей чина и двухлетним изгнанием.
Прошло три года после его возвращения в Неаполь, когда там вспыхнула революция 1820 года. Он бросился в нее со всем пылом своей храбрости и с полным сознанием своих убеждений. Главный наместник королевства принц Франсуа, наследник Фердинанда, казалось, сам чистосердечно уступил революционному движению; и одной из причин доверия, которое ему оказало большое число патриотов, была та, что он выбрал капитана Т. командиром части армии, выступившей против австрийцев.
Известно, как окончилась эта кампания. Генерал Т., покинутый своими солдатами, одним из последних вернулся в Неаполь; его преследовали по пятам австрийцы. Принц Франсуа, ободренный их присутствием, рассудил, что притворяться дальше бесполезно, и изгнал как разбойника и виновного в государственной измене того, кого три недели перед тем наделил полномочиями.
Однако изгнание было не настолько поспешным, чтобы генерал не имел времени однажды вечером в кафе Толедо, за стаканом вина, получить оскорбление и ответить на него пощечиной. Получив пощечину, австрийский полковник потребовал удовлетворения, на которое генерал охотно согласился. Полковник поставил условия, генерал их не оспаривал, и все переговоры были быстро покончены. Встреча была назначена на следующий день. Дуэль должна была быть конной и на палашах.
В указанный час противники встретились. Но, то ли потому, что секунданты были плохо осведомлены, то ли сам генерал забыл одно из условий поединка, приехал он в карете. И секунданты предложили полковнику драться пешими. Полковник не согласился. Тогда генерал отпряг одну из лошадей кареты, сел на нее без седла и стремян и на третьем ударе убил полковника.
Эта дуэль принесла дополнительную славу генералу Т., но положение его ничуть не поправила. Восемь дней спустя он получил приказ покинуть Неаполь. С тех пор он туда не возвращался.
Само собой понятно, как интересен был для нас такой новый гость. Мы постарались быть, однако, скромными. Его первое посещение прошло среди общих разговоров, на второй раз уже были заданы случайные вопросы, а на третий, благодаря нашей назойливости, он разговорился.
Среди всех его рассказов был один, который я желал знать наиболее подробно, во всех его мелочах. Это был рассказ об обстоятельствах, которые предшествовали последним минутам и сопровождали смерть Мюрата. Эти подробности при Реставрации оставались для нас покрытыми завесой, поднять которую мешала более правительственная щепетильность, чем отдаленность места. Наступила июльская революция, и явилось столько новых событий, что они почти заставили забыть прежние. Эра королевских воспоминаний прекратилась с того момента, как эти воспоминания перестали быть оппозиционными. Было ясно, что если я упущу этот случай расспросить само живое предание, то рискую быть вынужденным обратиться к официальной истории, а я слишком хорошо знал, как к ней следует относиться. Я предоставил каждому удовлетворить его любопытство в зависимости от терпения генерала Т., обещая себе воспользоваться тем, что останется неиспользованным после собрания.
После собрания, провожая генерала, с глазу на глаз я осмелился задать ему несколько более задушевных вопросов, ответ на которые меня интересовал. Генерал, видя мое любопытство, с восхитительной любезностью, которую помнят знавшие его, сказал мне:
— Послушайте, такие подробности нельзя сообщать наскоро; и если бы моя память так мне служила, что я не забыл бы ни одной из них, то ваша может оказаться менее верной, а вы, если я не ошибаюсь, не желали бы забыть ничего из того, что я вам скажу?
Я, смеясь, согласно кивнул.
— Хорошо, — продолжал генерал. — Завтра я пришлю вам рукопись. Вы ее разберете, как сможете, переведете, как вам понравится, опубликуете, если она этого заслуживает. Единственное условие, которое я вам предлагаю, это то, что вы не поставите целиком моего имени, так как я желал бы верить, что никогда не возвращусь в Неаполь. Что касается достоверности, я вам ее гарантирую, так как рассказ, который рукопись содержит, составлен частью по моим воспоминаниям, частью по официальным документам.
Это было более того, что я мог ожидать. Я поблагодарил генерала и предоставил ему доказательство моего интереса к рукописи, взяв с него обещание прислать ее мне непременно на следующее же утро. Генерал обещал и сдержал слово.
Вот эту рукопись очевидца, переведенную во всей ее выразительной верности, мы и предлагаем нашим читателям.
18 июня 1813 года, в тот самый час, когда судьба Европы решалась у Ватерлоо, какой-то человек в нищенском одеянии молчаливо брел по дороге из Тулона в Марсель. Подойдя ко входу в Оллульское ущелье, он приостановился на маленькой возвышенности, которая позволяла ему видеть все окрестности. То ли потому, что он достиг цели своего путешествия, то ли потому, что, прежде чем войти в это темное и мрачное ущелье, которое зовут Фермопилами Прованса, он хотел некоторое время понаслаждаться восхитительным видом, открывающимся к югу, он присел на откосе вала, окаймляющего большую дорогу и обращенного одной стороной к горам, подымающимся амфитеатром к северу от города и переходящим далее в богатую равнину, с растущими на ней неизвестными во Франции деревьями. Там, за этой блещущей последними лучами солнца равниной, простиралось море, спокойное и гладкое, как зеркало. По поверхности воды легко скользил военный бриг, который, почуяв свежий ветерок с суши, открывал ему все свои паруса и, гонимый этим ветерком, быстро перебегал итальянское море. Нищий жадно следил за кораблем до того момента, пока тот не исчез между Гиенским мысом и ближайшим из Гиерских островов. Затем, когда бриг скрылся, он испустил глубокий вздох, уронил голову на руки и оставался неподвижным до тех пор, пока топот лошадиных копыт не заставил его вздрогнуть. Он мгновенно поднял голову, отбросил свои длинные черные волосы, как будто желая стряхнуть с чела горькие мысли, и вперил взор во вход ущелья, со стороны которого послышался шум. Вскоре он увидел двух всадников, которых, без сомнения, узнал, так как тотчас же, поднявшись во весь рост, он отбросил палку и, скрестив руки, обернулся к ним. Новоприбывшие, заметив его, остановились. Ехавший впереди спешился, снял шляпу, хотя находился еще в пятнадцати шагах от человека в рубище, и поспешил почтительно к нему. Нищий позволил ему приблизиться, не сделав ни одного движения и ожидая с видом мрачного достоинства, затем, когда тот был уже совсем близко, спросил:
— Ну, господин маршал, получили вы новости?
— Да, сир! — ответил подошедший печально.
— И каковы они?
— Такие, что я бы предпочел, чтобы кто-нибудь другой сообщил их вашему величеству…
— Итак, император отказывается от моей службы! Он забыл победы под Абукиром, Эйлау и Москвою?
— Нет, сир. Но он помнит неаполитанский договор, взятие Реджио и объявление войны вице-королю Италии.
Нищий ударил себя по лбу.
— Да, да, в его глазах, возможно, я и заслужил эти упреки. Но мне кажется, что он должен был бы помнить, что во мне было два человека: солдат, из которого он сделал себе брата, и брат, из которого он сделал короля… Да, как у брата у меня была вина, большая вина перед ним, но как у короля, клянусь честью, я за собой… я не мог поступить иначе… Мне нужно было выбирать между шпагой и короной, между войском и народом. Послушайте, Брюн, вы не знаете, как все происходило! Английский флот угрожал пушками порту. Неаполитанский народ бушевал на улицах. Если бы я был один, я бы с одним кораблем бросился в середину флота и со шпагой в середину толпы, но со мной были жена и дети. Все же я колебался перед мыслью, что эпитет изменника и перебежчика, связанный с моим именем, заставит меня пролить больше слез, чем стоили бы мне потеря трона и, может быть, смерть существ, которых я люблю более всего… Наконец, он не нуждается во мне больше, не так ли? Он отказался от меня как генерала, капитана, солдата? Что же мне теперь остается делать?
— Сир, вашему величеству необходимо покинуть на некоторое время Францию.
— А если я не послушаюсь?
— Мои полномочия таковы, что я должен вас арестовать и предать военному суду!..
— То, чего ты не сделаешь, не правда ли, мой старый товарищ?
— Да поразит меня бог, если я посмею…
— Я узнаю вас, Брюн. Только вы могли остаться храбрым и честным! Вам он не давал королевства, он не обвивал вам чела тем огненным кругом, который называют короной, который сводит с ума, он не ставил вас между вашей совестью и вашей семьей. Итак, мне надо покинуть Францию, начать кочевую жизнь и сказать «прости» Тулону, который будит во мне столько воспоминаний. Слушайте, Брюн, — продолжал Мюрат, опираясь на руку маршала, — вот эти сосны не так ли прекрасны, как сосны на вилле Памфилия? Пальмы похожи на каирские, а вот эти горы кажутся Тирольским хребтом. Взгляните налево, этот Гиенский мыс, не правда ли, не меньше Везувия? Справа что-то вроде Кастелламаре и Сорренто? Посмотрите на Сен-Мандрие, которым замыкается пролив, не напоминает ли он мою Карпейскую скалу, которую Ламарк так ловко подтибрил у этого животного Гудсона Лоу? Ах, боже мой! И мне нужно покинуть это все! Скажите, Брюн, неужели нет возможности остаться на этом уголке французской земли?
— Сир, вы заставляете меня сильно страдать, — ответил маршал.
— Это правда, не будем более говорить об этом. Какие новости?
— Император покинул Париж, чтобы соединиться с армией. В этот час должно происходить сражение…
— В этот час идет сражение, и я не нахожусь там! О! Я чувствую, что был бы очень полезен ему в бою! С каким удовольствием я бросился бы на этих жалких пруссаков и мерзких англичан! Брюн, дайте мне пропуск, я поскачу на почтовой лошади, приеду туда, где находится армия, обращусь к знакомому мне полковнику и скажу ему: дайте мне ваш полк, я доведу его за собой и, если вечером император не подаст мне руки, я пущу себе пулю в лоб, клянусь честью!.. Сделайте то, о чем прошу вас, Брюн, и чем бы это ни кончилось, я останусь вам вечно благодарным!
— Я не могу, сир…
— Хорошо, не будем больше говорить.
— Ваше величество, вы тотчас покинете Францию?
— Я не знаю. Исполняйте, впрочем, предписанное вам, и если вновь меня встретите, арестуйте — это тоже одно из средств сделать что-нибудь для меня!.. Жизнь отныне для меня тяжелое бремя, и тот, кто освободит меня от него, будет желанным гостем… Прощайте, Брюн!
Он протянул маршалу руку, тот хотел поцеловать ее, но Мюрат открыл объятия, и два старых товарища несколько мгновений стояли обнявшись, с глазами, полными слез. Наконец, они расстались. Брюн сел на лошадь, а Мюрат поднял свою палку, и эти два человека удалились в разные стороны, один, чтобы быть убитым под Авиньоном, другой — расстрелянным в Пиццо.
В это самое время Наполеон, как Ричард III, променивал под Ватерлоо свою корону на лошадь.
После свидания, о котором мы только что рассказали, экс-король неаполитанский направился к своему племяннику, капитану флота Бонафу. Но приют у него мог быть только временным. Родство могло возбудить подозрения начальства. Поэтому Бонафу решил предоставить своему дяде более надежное убежище. У одного из своих друзей — адвоката Маруэна, которого знал как непоколебимого, честного человека, и в тот же вечер отправился к нему. После нескольких маловажных фраз он спросил, нет ли у него имения на берегу моря, и получил утвердительный ответ, после чего напросился к нему туда на другое утро завтракать. Предложение, как казалось, было принято с удовольствием.
На следующий день в условленный час Бонафу приехал в Бонетт, так называлось имение, где жили жена и дочь Маруэна.
После обычных первых необходимых любезностей Бонафу подошел к окну и подозвал Маруэна к себе.
— Я думал, — сказал он с тревогой, — что ваше имение находится ближе к морю.
— Так оно и есть, мы в десяти минутах ходьбы от него.
— Но его не видно!
— Это потому, что нам мешает его видеть этот холм.
— Не хотите ли в ожидании завтрака пройтись на ту сторону холма?
— Охотно. Ваша лошадь еще не расседлана, я велю оседлать мою и присоединюсь к вам.
Маруэн вышел. Бонафу остался у окна, погруженный в раздумье. Хозяйки дома, занятые приготовлениями к завтраку, не замечали или не хотели замечать его задумчивости. Через пять минут Маруэн возвратился; все было готово. Адвокат и его гость сели на лошадей и направились к морю. Подъехав к песчаному берегу, капитан замедлил ход коня и, продолжая ехать вдоль берега в течение получаса, внимательно разглядывал побережье. Маруэн следовал за ним, не задавая ему по этому поводу вопросов, так как подобный интерес для морского офицера казался естественным. Наконец, после часовой прогулки они вернулись в усадьбу. Маруэн хотел отдать приказ распрячь лошадей, но Бонафу воспротивился этому, говоря, что сейчас же после завтрака он должен ехать в Тулон. В самом деле, как только унесли кофе, капитан поднялся и стал прощаться с хозяевами. Маруэн, сославшись на свои дела, поехал вместе с ним.
После десяти минут езды Бонафу приблизился к своему спутнику и положил руку ему на плечо.
— Маруэн, — сказал он, — я имею сообщить вам нечто серьезное, доверить вам важную тайну.
— Говорите, капитан.
