Читаем Мистер Пип онлайн бесплатно

Все называли его Пучеглазым. Даже тогда, когда я была тощим тринадцатилетним подростком, я думала, что он знал об этом прозвище, но не обращал внимания. Ему было интереснее смотреть на что-то вдали, чем обращать внимание на нас, босоногих ребятишек.

Он выглядел как человек, который видел, или пережил большие страдания и не может забыть об этом. У него была большая голова и большие глаза, выпученные сильнее, чем у кого-либо; казалось, будто им хотелось оторваться от его лица. Они напоминали кого-то, кто не может достаточно быстро выбраться из дома.

Пучеглазый носил один и тот же белый полотняный костюм каждый день. Во влажной жаре его брюки постоянно прилипали к костлявым коленям. Иногда он надевал клоунский нос. У него и так был большой нос. Ему не нужен был этот красный шарик. Мы не задумывались тогда, что он надевал красный нос в определенные дни, которые, видимо, что-то значили для него. Мы никогда не видели, чтобы он улыбался. И в те дни, когда он надевал клоунский нос, мы невольно отворачивались, так как никогда не видели большей печали.

Он тянул веревку, привязанную к тележке, на которой стояла Миссис Пучеглазая. Она выглядела как снежная королева. Почти у всех женщин на острове были вьющиеся волосы, но Грейс их выпрямляла. Она делала себе высокую прическу, которая могла сойти за отсутствующую корону. Она выглядела такой гордой, как будто не помнила о собственных босых ногах. При взгляде на ее огромный зад вы начинали беспокоиться о туалетном сиденье. Начинали думать о ее матери, о том, как она родилась и всем таком.

В половине третьего попугаи, сидевшие в тени деревьев, замечали человеческую тень, которая была длиннее на треть, чем все те, которые они видели до этого. Хоть они были только вдвоем — миссис и мистер Пучеглазый — тем не менее, казалось, что это целая процессия.

Младшие дети пользовались случаем и пристраивались сзади. Наши родители отворачивались. Они предпочитали глядеть на колонию муравьев, снующих по гнилой папайе. Некоторые стояли в стороне с бесполезными мачете, ожидая, пока все закончится. Для младших детей зрелище заключалось в том, что белый человек вез черную женщину. Они видели то же самое, что и попугаи, то же самое, что и собаки, сидящие на костлявых задницах и щелкающие зубами в сторону пролетающих москитов. Мы, дети постарше, чувствовали, что тут не все так просто. Иногда мы слышали обрывки разговоров. …Миссис Уоттс глупа как гусыня. …Мистер Уоттс несет наказание за старый грех. …А, возможно, это результат пари. Это зрелище вносило нотку неопределенности в наш мир, который во всех других отношениях был монотонен и однообразен.

Миссис Пучеглазая держала голубой парасоль для защиты от солнца. Насколько мы знали, это был единственный парасоль на острове. Мы не задавали вопрос, который, с учетом всех черных зонтиков, которые нам довелось увидеть, неизбежно приходил на ум: в чем разница между зонтом и парасолем? И не потому, что боялись показаться глупыми, а потому, что если ты задаешь слишком много вопросов, это может превратить редкую вещь в нечто обыденное. Нам нравилось это слово — парасоль — и мы не собирались лишиться его из-за каких-то дурацких вопросов. Кроме этого, мы знали, что те, кто задает вопросы, может получить взбучку, и это тоже было чертовски хорошей причиной.

У них не было детей. А если и были, то они родились и выросли где-то в другом месте, может в Америке, или Австралии, или Великобритании. У них были имена. Ее звали Грейс, и она была черной, как и мы. Его звали Том Кристиан Уоттс, и он был белым как белки наших глаз, только бледнее.

На могильных камнях на церковном кладбище было несколько английских имен. У доктора на другой стороне острова имя было как у настоящего англо-сакса, хотя он был черным, как и все мы. И хотя мы знали его как Пучеглазого, мы называли его «Мистер Уоттс», потому что в нашем районе больше не было другого такого имени.

Они жили в бывшем доме священника. Его нельзя было заметить с дороги. Моя мать говорила, что когда-то он был окружен травой. Но когда священник умер, власти забыли о миссии, а газонокосилка заржавела. Вскоре вокруг дома разросся кустарник, и к тому времени, когда я родилась, миссис и мистер Пучеглазый уже не попадались никому на глаза. Мы видели их лишь тогда, когда Пучеглазый, напоминавший старую уставшую лошадь, бредущую вокруг колодца, тащил свою жену на тележке. У тележки были бамбуковые поручни. Миссис Пучеглазая держалась за них руками.

Чтобы хвастаться, нужны зрители. Но Миссис Пучеглазая не обращала на нас никакого внимания. Мы этого не стоили. Как будто нас и вовсе не было. Но нам было все равно. Мистер Уоттс интересовал нас больше.

Так как Пучеглазый был единственным белым на многие мили вокруг, маленькие дети глазели на него, пока растаявшее мороженое не начинало стекать по их черным рукам. Дети постарше, затаив дыхание, стучались к нему в дверь, чтобы попросить сделать по нему свой «школьный проект». Когда дверь открывалась, некоторые просто замирали, глядя на него во все глаза. Я знала одну девочку постарше, которую пригласили зайти, больше там никому не удалось побывать. Она рассказала, что там повсюду книги. Она попросила его рассказать о своей жизни. Она села в кресло рядом со стаканом воды, который он подал ей, карандаш в руке, тетрадь наготове. Он сказал: «Много чего произошло. И дальше будет то же самое». Она записала это. Она показала это учительнице, которая похвалила ее инициативу. Она даже пришла с этим к нам в дом, чтобы показать мне и маме, вот откуда я знаю об этом.

Не только то, что Пучеглазый был последним белым, делало его таким особенным для нас — в первую очередь некой тайной — но и то, что он был подтверждением того, во что мы верили. Мы росли с уверенностью, что все важное должно быть белого цвета — мороженое, аспирин, лента, луна, звезды. Белые звезды и полная луна были важнее во времена моего дедушки, чем сейчас, когда у нас есть генераторы.

Когда наши предки увидели первых белых, то подумали, что это привидения или люди, которых прокляли. Собаки сидели на задницах и открывали пасти в ожидании зрелища. Собаки рассчитывали, что их чем-то угостят. Возможно, эти белые люди умеют прыгать назад или кувыркаться на деревьях. Возможно, у них найдется какая-то еда. Собаки всегда надеются на это.

Первым белым человеком, которого увидел мой дедушка, был потерпевший крушение яхтсмен, который попросил у него компас. Дедушка не знал, что такое компас, и понимал, что у него его нет. Я представляю, как он сжал руки за спиной и улыбнулся. Он не хотел выглядеть дураком. Белый человек попросил карту. Дедушка не знал, о чем он просит, и показал вниз, на рану на ноге человека. Дедушка не мог понять, как акулы пропустили такую приманку. Белый человек спросил, куда его вынесло. Наконец-то дедушка мог помочь. Он ответил, что это остров. Белый человек спросил, есть ли у острова название. Дедушка назвал слово, которое означает «остров». Когда человек спросил, где ближайший магазин, дедушка расхохотался. Он показал сначала на кокосовую пальму, а затем ткнул пальцем за спину белого человека, откуда тот появился, имея в виду, что в этом чертовски большом океане полно рыбы. Мне всегда нравилась эта история.

Кроме Пучеглазого, или мистера Уоттса, и нескольких австралийских рабочих, я видела еще нескольких белых. Они были в старом фильме. В школе нам показали визит герцога чего-то там много лет назад в тысяча девятьсот каком-то году. Камера просто показывала герцога, но звука не было. Мы смотрели, как герцог ест. У герцога и других людей были усы и белые брюки. Их пиджаки были даже застегнуты на пуговицы. Они совсем не умели сидеть на земле. Они не знали, что делать с локтями.

Мы, дети смеялись, глядя, как белые пытаются сидеть на земле, как в кресле. Им подали свиные ножки в банановых листьях. Было видно, что мужчина в шлеме о чем-то попросил. Мы не знали о чем, пока ему не принесли кусок белой ткани, которым он вытер рот. Мы трясли головами от хохота.

Но в основном я смотрела, чтобы увидеть дедушку. Он был одним из тех тощих детей, которые маршировали босиком в белых рубашках. Мой дедушка был вторым сверху в пирамиде детей, стоявших на коленях перед белыми людьми в шлемах, которые ели свиные ножки. Нашему классу дали задание написать сочинение о том, что мы видели, но я не понимала, о чем оно. Я не понимала его смысла, поэтому написала о дедушке и истории, которую он рассказал мне о белом человеке, которого как рыбу вынесло после крушения на берег деревни, где и сейчас нет электричества и водопровода, и не могут отличить Москву от рома.

То, что я хочу рассказать, случилось, как мне кажется, из-за нашего незнания внешнего мира. Моя мать знала лишь то, что говорил последний священник в проповедях и разговорах. Она знала, когда нужно подавать еду, и названия нескольких далеких столиц. Она слышала, что люди побывали на Луне, но была не склонна верить подобным историям. Ей не нравилось хвастаться. Еще больше ей не нравилось думать, что ее могут уличить в чем-то или выставить глупой. Она никогда не покидала Бугенвилль. Помню, когда мне исполнилось восемь, я спросила, сколько ей лет. Она поспешно отвернулась, и первый раз в жизни я почувствовала, что смутила ее. В ответ она спросила: «Как ты думаешь, сколько мне лет?»

Когда мне было одиннадцать, мой отец улетел работать на шахте. До этого, тем не менее, его пригласили в класс посмотреть фильмы о стране, куда он собирался отправиться. Там были фильмы о том, как заваривать чай: сначала в чашку наливалось молоко, хотя, если вы хотели приготовить хлопья, молоко наливалось потом. Мама рассказывала, что из-за этого они с отцом поссорились как два петуха.

Иногда, когда я видела, что она грустит, я знала, что она вспомнит о той ссоре. Она отвлечется от того, что будет делать в тот момент и скажет: «Возможно, мне стоило бы заткнуться. Я была слишком сильной. Как ты думаешь?» Это был один из немногих случаев, когда ее действительно интересовало моё мнение, и, как и с вопросом о ее возрасте, я всегда знала, что сказать, чтобы ее развеселить.

Моему отцу показывали и другие фильмы. Он увидел машины, грузовики, самолеты. Он увидел автомагистраль и пришел в восторг. А затем показали пешеходный переход. Нужно было ждать, пока парень в белой куртке поднимет свою палочку со словами «стоять». Моего отца это разозлило. Там столько дорог с четкими бордюрами, и все эти дети в белых курточках могли контролировать движением своими сигналами. Они снова поспорили. Мама сказала, что здесь нет ничего особенного. Нельзя просто идти куда вздумается. На тот случай, если потеряешься, на ухе есть зажим. Потому что, — сказала она, — это так, как говорится в Библии. Вы можете знать о рае, но это не значит, что у вас есть право войти.

Какое-то время мы хранили открытку, которую отец прислал из Таунсвилля. Вот, что он хотел сказать: Пока самолет еще не поднялся выше облаков, он посмотрел вниз и впервые увидел то место, где мы жили. Со стороны моря оно выглядело как горная гряда. Ему стало смешно, когда он увидел, что с воздуха наш остров выглядит не больше коровьей лепешки. Но маму это не интересовало. Все, что она хотела знать, это есть ли конверты с получкой там, куда он отправился.

Спустя месяц пришла вторая открытка. Он ответил, что конверты с получкой развешены по фабричным балкам как плоды хлебного дерева. И это все решило. Мы собирались уехать к нему. Именно это мы и собирались сделать, когда Фрэнсис Она и повстанцы объявили войну медной шахте и Компании, что каким-то образом — я не поняла тогда, каким именно — привело «краснокожих» солдат из Порта Морсби на наш остров. В Порту Морсби считали, что мы — одна страна. Мы же считали, что черны как ночь. Солдаты выглядели как люди, вымоченные в красном растворе. Поэтому их и называли краснокожими.

Новости о войне долетали в виде обрывков, кривотолков и домыслов. Слухи правили всем. Слухи, которым вы могли либо верить, либо нет. Мы слышали, что никто не может ни въехать, ни выехать. Мы не знали, как к этому относиться, потому что как можно закрыть целую страну? Чем ее можно связать или обернуть? Мы не знали, чему верить, а затем прибыли солдаты краснокожих, и мы узнали, что такое блокада.

Мы были окружены морем, и, в то время как катера краснокожих патрулировали побережье, вертолеты летали у нас над головами. Не было ни газет, ни радио, чтобы рассказать, что происходит. Мы могли положиться лишь на то, что нам говорили. Краснокожие собирались задушить остров и повстанцев и заставить повиноваться. Так нам говорили. «Удачи им», — сказала мама. Вот как мы к этому относились. У нас была рыба. У нас были куры. У нас были фрукты. У нас было то, что и всегда. А те, кто поддерживал повстанцев, могли добавить: «У нас есть наша гордость».

Затем однажды ночью окончательно пропал свет. Больше не было топлива для генераторов. Мы слышали, что повстанцы ворвались в госпиталь в Араве, дальше по побережью, и забрали все медикаменты. Эта новость сильно огорчила наших матерей, и скоро самые младшие дети заболели малярией, и ничего нельзя было сделать, чтобы помочь им. Мы похоронили их, и оттащили рыдающих матерей от небольших могилок.

Мы, дети, болтались около своих матерей. Мы помогали в саду. Мы гонялись друг за другом в тени деревьев, возвышающихся на несколько десятков метров. Мы играли в ручьях, сбегающих с крутых холмов. Мы нашли новые озерца, в которых можно было увидеть, как мы корчим рожи. Мы играли в море, и от солнца наша черная кожа становилась еще чернее.

Мы перестали ходить в школу после того, как наши учителя уехали на последнем корабле в Рабаул. Последний корабль. Эта новость заставила вытянуться наши лица. Теперь, чтобы покинуть остров, мы должны были идти по воде.

Все удивились, что Пучеглазый не уехал, хотя мог это сделать. И хотя миссис Уоттс была местной, он мог забрать ее с собой. Другие белые так и сделали. Они забрали своих жен и подружек. Это, конечно, были люди, которые работали в Компании.

Никто не знал, чем занимался Пучеглазый, он ничего не делал, насколько мы понимали. Большую часть времени мы его не видели.