Читаем Мистер Пип онлайн бесплатно

Все называли его Лупоглаз. Даже в ту пору, когда я была тощей тринадцатилетней девчонкой, мне приходило на ум, что он, скорее всего, об этом знает — и бровью не ведет. Он с интересом смотрел вдаль, а нас, босоногую мелюзгу, попросту не замечал.

При взгляде на него казалось, будто он когда-то видел или познал великие страдания и не смог их забыть. На большом лице таращились большие круглые глаза, будто хотели вырваться из орбит. Прямо как недотепы, застрявшие в дверях.

Изо дня в день Лупоглаз носил один и тот же белый льняной костюм. От влажной жары брючины липли к острым коленям. Случалось, он нацеплял клоунский нос. У него и свой-то нос был здоровенный, даже без этой красной лампочки. Но по какой-то причине, нам неведомой, в определенные дни он надевал этот красный нос — надо думать, не просто так. Улыбку его никто никогда не видел. А когда у него на лице торчал клоунский нос, каждый встречный поневоле отводил взгляд — зрелище было невыразимо жалкое.

При этом он тащил за собой тележку, в которой стояла его жена. Ни дать ни взять, ледяная королева. На острове почти у всех женщин волосы вились мелкими кудряшками, а Грейс давным-давно свои распрямила. Она собирала волосы на темечке, и получалась корона. Женушка Лупоглаза так и лучилась гордостью, даром что всю жизнь сверкала голыми пятками. При виде ее необъятного зада можно было только пожалеть стульчак. В голову лезли всякие мысли о ее матери: как она такую выродила, ну и прочее.

Попугаи, которые в половине третьего пополудни хоронились в кронах деревьев, разглядывали человеческую тень, на треть длиннее обычной. На улице были только мистер и миссис Лупоглаз, а казалось — целая процессия.

Ребятишки привычно увязывались за ними следом. А наши родители отводили глаза. На муравьев, что ползают по гнилой азимине, и то приятней было смотреть. Кое-кто, позабыв про зажатый в руке мачете, останавливался, чтобы проводить взглядом это шествие. Малышня видела только одно: белый человек везет чернокожую тетку. То же самое видели попугаи, то же самое видели собаки, что сидели на своих костлявых задницах, отмахиваясь лапами от назойливых москитов. А мы, ребята постарше, чуяли, что за этим кроется какая-то непростая история, обрывки которой иногда удавалось подслушать в разговорах взрослых. Миссис Уоттс — юродивая. Мистер Уоттс искупает старые грехи. А может, проспорил. Эта парочка немного смущала покой нашего островного мира, который испокон веков признавал только единообразие.

Миссис Лупоглаз держала над головой синий зонтик от солнца. Мы слыхали, что название ему — парасолька и что другого такого на всем острове не сыщешь. Нет, обыкновенные черные зонты были, конечно, не в диковинку, но вопросов мы не задавали и не пытались выяснить: чем же парасолька отличается от простого зонта? Не то чтобы мы боялись показаться тупыми — просто не хотели докапываться, чтобы не разрушить чудо. Одно название чего стоило: «парасолька», а задашь какой-нибудь дурацкий вопрос — и чуда как не бывало. К тому же все давно усвоили: любопытных бьют, и поделом.

Детей у них не было. А может, были, но уже выросли и уехали жить за тридевять земель: в Америку, например, или в Австралию, или в Британию. У этой парочки были имена. Жену звали Грейс, и кожа у нее была черная, как у всех нас. Мужа звали Том Кристиан Уоттс, и кожа у него была белая, как белок глаза, прямо какая-то нездоровая.

На кладбищенских плитах возле церкви по сей день сохранились английские имена. Доктор, живший на другом конце острова, носил полное англосаксонское имя, хотя и был из наших. А Лупоглаза мы величали «мистер Уоттс», чтоб и у нас в округе было хотя бы одно важное имя.

Вдвоем с женой они занимали бывший миссионерский дом. С дороги его даже не было видно. Прежде, как рассказывала моя мать, вокруг дома зеленела лужайка, но после смерти проповедника миссия пришла в упадок, а газонокосилка заржавела. Вскоре дом обступили заросли, а к тому времени, когда я появилась на свет, мистер и миссис Лупоглаз и вовсе отгородились от мира. Их видели только в те дни, когда Лупоглаз вывозил жену на улицу. Ходил кругами, как старый коняга вокруг колодца. У тележки были бамбуковые поручни. Миссис Лупоглаз за них держалась.

Для всякого лицедейства нужны зрители. Но миссис Лупоглаз даже не смотрела в нашу сторону. Мы того не стоили. Пустое место. А нам хоть бы что. Нас-то больше занимал мистер Уоттс.

Поскольку Лупоглаз был единственным белым на многие мили вокруг, малыши разглядывали его разинув рты, не замечая, что на их смуглые ручонки капает подтаявшее мороженое. Те, кто постарше, собравшись с духом, стучались к нему в дверь, чтобы задать несколько вопросов «для домашнего задания». Но когда дверь отворялась, некоторые застывали на месте и только таращились во все глаза. Правда, знала я одну девочку повзрослее, которую пригласили войти; не всем так везло. Она потом говорила, что в доме не повернуться от книжек. Эта девочка попросила его рассказать про свою жизнь. Лупоглаз усадил ее на стул, поставил перед ней стакан воды, и она, вооружившись карандашом, открыла тетрадку. Он сказал:

— Живу я, детка, очень долго. И надеюсь еще пожить.

Она это записала. На другой день показала тетрадь учительнице и удостоилась похвалы за такое начинание. Потом эта девочка даже принесла показать свои записи нам с мамой, так что я о них знаю не понаслышке.

Мало того, что Лупоглаз был последним из белых, — в наших глазах он выглядел очень значительной фигурой: во-первых, его окутывала тайна, а во-вторых, он служил доказательством кое-каких важных истин.

Мы росли в убеждении, что белый цвет — это цвет самых главных вещей: мороженого, аспирина, ленточек, луны, звезд. Правда, в детстве моего дедушки белые звезды и полная луна были куда важнее, чем теперь, когда у нас есть генераторы.

Наши деды, впервые увидев белых, подумали, что это привидения или какие-то новоявленные мученики. А собаки поджали хвосты, разинули пасти и уселись на дороге в ожидании праздника. Может, эти белые люди умеют прыгать задом наперед или перемахивать через деревья. Может, у них скопились объедки. Собаки всегда на это надеются.

Первым белым, встретившимся моему деду, был потерпевший кораблекрушение яхтсмен, который попросил у него компас. Дед не знал, что это такое, а потому с уверенностью ответил, что компаса у него нет. Представляю, как он сцепил за спиной руки и растянул рот в улыбке. Боялся, что будет глупо выглядеть. Вслед за тем белый попросил карту. Дед не мог взять в толк, о чем идет речь, и указал на израненные белые ноги. Хотел разобраться, почему акулы не ринулись на такую приманку. Тогда белый человек спросил, что это за место, где его выбросило на берег. Наконец-то дедушка смог быть полезным. Это остров, объяснил он. Белый поинтересовался, есть ли у острова название. Дед ответил ему словом, которое по-нашему как раз и означает «остров». А дальше белый осведомился, где находится ближайший магазин, — и тут дед не удержался от смеха. Он указал на кокосовую пальму и куда-то вдаль, через плечо чужака, в ту сторону, откуда его вынесло на песок: там простирался бескрайний океан, кишащий рыбой. Мне полюбилась эта история.

Кроме Лупоглаза, то бишь мистера Уоттса, и бригады шахтеров-австралийцев, я, считай, живьем и не видела белых. Зато в одном старом фильме видела. Однажды на уроке нам показали прибытие какого-то там герцога, заснятое давным-давно, году в тысяча девятьсот с чем-то. Камера уставилась герцогу в лицо и молчала. Герцог кушал. У герцога были усы, и у других белых тоже. И герцог, и его свита явились в белых брюках. Мало того — еще и в пиджаках, застегнутых на все пуговицы. Сидеть на земле у них не получалось. Они заваливались вбок и опирались на локти. Мы, ребятня, умирали со смеху: белые дядьки пытались сидеть на земле, как в кресле. Их потчевали свиными ножками в банановых листьях. Один человек, в пробковом шлеме, что-то попросил. Мы сперва не поняли, чего он хочет, но вскоре ему принесли белую тряпочку, и он стал ею вытирать рот. Тут мы чуть животы не надорвали от хохота. А я все время высматривала на экране деда. Он, тогда еще тщедушный босоногий парнишка в белой майке, ходил маршем вместе с ровесниками. Под занавес они построили акробатическую пирамиду для развлечения белых господ, которые, не снимая пробковых шлемов, уминали свиные ножки. Мой дед стоял вторым сверху. Нашему классу задали написать сочинение по этому фильму. Но я не могла понять, какой тут интерес, и вместо этого написала про деда и про ту историю с потерпевшим кораблекрушение белым человеком, который распластался на песке, как морская звезда, неподалеку от дедушкиной деревни, где в ту пору не было ни электричества, ни водопровода, а название Москва еще оставалось пустым звуком.

Те события, о которых я собираюсь поведать, произошли, как мне кажется, из-за нашего незнания внешнего мира. Моя мама знала лишь то, что упоминал в своих проповедях и беседах последний священник. Еще она выучила таблицу умножения и названия каких-то далеких столиц. Краем уха слышала, будто люди слетали на Луну, однако не спешила принимать это на веру. Бахвальства она терпеть не могла. И пуще всего не хотела, чтобы ее обвели вокруг пальца или выставили на осмеяние. Она никогда не покидала пределов Бугенвиля. Помню, когда мне исполнилось восемь, я решила узнать, сколько ей лет. Мама резко отвернулась, и я впервые в жизни поняла, что повергла ее в смущение.

Она ответила вопросом на вопрос: «А сама-то ты как думаешь?»

Когда мне было одиннадцать лет, моего папу увез с острова самолет горнорудной компании. А перед этим отца позвали в школу, где крутили фильмы о той стране, куда он собирался. В фильмах показывали, как правильно разливать чай (сначала на дно чашки полагалось наливать молоко) и как есть кукурузные хлопья, которые поливались молоком сверху. Мама говорит, они с отцом из-за этого сцепились, как петухи.

Порой она мрачнела, и я догадывалась, что ей не дает покоя та давняя ссора. Мама отрывалась от домашних дел и говорила:

— Нужно было мне придержать язык. Слишком уж я распалилась. Как ты считаешь, дочка?

Она очень редко всерьез спрашивала мое мнение, а я после того раза, когда задала вопрос про ее возраст, всегда знала, что нужно сказать, чтобы она была довольна.

Мой отец просмотрел и другие фильмы. Он увидел легковые машины, грузовики, самолеты. Увидел автострады и пришел в восторг. Но потом ему продемонстрировали пешеходный переход. Оказалось, что все должны останавливаться, когда юнец в белом кителе замахивается палкой.

Этого папа стерпеть не мог. На бесчисленных дорогах с твердыми обочинами стояли такие же юнцы, забравшие себе власть указывать другим, куда им держать путь. Родители опять заспорили. Мама утверждала, что у нас — все то же самое. Тоже ведь нельзя идти куда вздумается. Забредешь не туда — будет тебе оплеуха. В Писании, приговаривала она, про то и сказано. Всяк знает, что есть рай небесный, да не всяк туда придет.

Какое-то время мы бережно хранили почтовую открытку, присланную отцом из Таунсвиля. Вот что в ней говорилось. Покуда самолет не вошел в облака, отец смотрел вниз и впервые обозревал наши края. Будто посреди моря тянулись одни лишь горные хребты. Его поразило, что с воздуха наш остров казался величиной с коровью лепешку. Но маме это было неинтересно. Повстанцы закрыли рудник, где работали все мужчины. Маму заботило только одно: платят ли на чужбине деньги.

Еще через месяц пришла вторая открытка. Отец писал, что денег там — лопатой греби. Вопрос был решен. Мы засобирались к нему — а что еще было делать, если Френсис Она со своими повстанцами объявил войну медному руднику и горнорудной компании, после чего (по причине, которая в то время оставалась для меня загадкой) из Порт-Морсби к нам на остров нагрянули «краснокожие». В Порт-Морсби считается, что мы составляем единое государство. У нас считается, что мы другие — черные как ночь. А эти солдаты будто выползли из-под красной земли. Потому-то их и прозвали краснокожими.

Вести о войне доходят через «кажется» и «говорят». Молва — их нахлебница. Захочешь — поверишь ей, не захочешь — отмахнешься. Мы слышали, что к нам никого не впускают и отсюда не выпускают. Это не укладывалось в голове: мыслимо ли закрыть целую страну? Разве можно ее связать в тюк или закупорить? Никто не знал, чему верить, но с приходом краснокожих карателей мы поняли, что означает блокада.

Нас окружало море; вдоль побережья курсировали канонерские лодки краснокожих, а в воздухе кружили вертолеты. Ни радио, ни газет у нас не было, и мы терялись в догадках. Известия передавались из уст в уста. Краснокожие каратели вознамерились подчинить себе остров и задушить повстанческое движение. Такие ходили слухи. «Ну и пускай», — приговаривала моя мама. До такой степени нам было безразлично. Мы по-прежнему ловили рыбу. Держали кур. Собирали плоды. Что имели раньше, то при нас и осталось. А кроме того, как заявляли сторонники повстанцев-сепаратистов, у нас была собственная гордость.

Но однажды среди ночи свет погас навсегда. Топливо для генераторов закончилось. Ходили слухи, что повстанцы в Араве — это дальше по побережью — ворвались в больницу и забрали все медикаменты. Наши матери не на шутку встревожились; очень скоро младенцев начала косить малярия, а помочь было нечем. Мы хоронили одного за другим и оттаскивали безутешных матерей от крошечных могильных холмиков.

Наши ребята теперь оставались дома. Помогали матерям на огородах. Собирались под высоченными пальмами, что взмывали на сотни футов вверх. Играли у полноводных ручьев, сбегавших по крутым горным склонам. Нашли два-три новых озерца, в которых плыли наши зыбкие, лукавые физиономии. Плескались в море, и под солнцем наша черная кожа делалась еще черней.

В школу мы не ходили с того дня, когда наши учителя последним катером уехали в Рабаул. Последний катер. От этих слов у нас вытягивались лица. Теперь убраться с острова можно было разве что пешком по водам.

На удивленье всем, Лупоглаз не воспользовался случаем уехать. Правда, миссис Уоттс была из местных, но он ведь мог и ее вывезти. Другие белые так и поступили. Забрали с собой жен и подруг. Речь идет, конечно, о работниках горнорудной компании.

Никто не знал, чем занимается Лупоглаз; насколько нам было известно, он не работал. И вообще почти не показывался на людях.