Читаем Мистагогия онлайн бесплатно

TEO-LOGOS

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

Перевод с древнегреческого А. И. Сидорова

Вступительная статья А. В. Маркова

Есть мыслители, защищающие свои идеи и постоянно уступающие в малом, чтобы сохранить главное. Есть мыслители более редкие, которые отстаивают и все подробности своих построений, умея подобрать самые точные и изумительные доводы. Но реже всех вырастают мыслители, стоящие на страже не только мыслей, но и толкований и объяснений. Для них форма не менее важна, чем содержание, – потому что форма передает не одни лишь факты, но и способ отношения к ним, способ созерцания, угадывания и внимательного размышления. Максим Исповедник относится к последнему роду философов, и даже если мы не признаем его чемпионом среди них, то почтение к нему будет безмерно.

Максим Исповедник родился около 580 г. в семье константинопольского патриция – как и все выходцы из высшего сословия, он получил домашнее образование. Привычка к внимательным уединенным размышлениям, приобретенная с детства, много раз помогала ему в жизни. Споря с множеством оппонентов, он никогда не выходил из себя, умел быть задумчивым даже в разгар спора, а истолкование сложных фраз из Библии предпочитал любым, даже самым увлекательным построениям. Именно как толкователь Библии, умевший рассмотреть парадокс с разных сторон, не снижая его остроты, Максим Исповедник и вошел в классическое христианское богословие.

Происхождение готовило Максиму блестящую карьеру, и в молодые годы, вероятно, он успел поработать администратором, но, предпочитая книжные занятия, стал в зрелом возрасте монахом, а примерно к пятидесяти годам и игуменом монастыря, находившегося всего в нескольких милях от Константинополя. Опыт Максима Исповедника помогает лучше понять историю монашества, не сводя его ни к отшельничеству в пустынях, ни к убежищу тогдашних маргиналов, яростных и необузданных, и потому нуждавшихся в систематической культуре наставлений. Близость столицы позволяла Максиму участвовать в ее интеллектуальной жизни, уклоняясь от жизни политической: политика, как и любая другая человеческая деятельность, становилась для него лишь притчей, примером, необходимым на пути к истинной жизни, но не вмещающим ее. При этом игуменство Максим понимал как наставничество, а именно умение разбирать все недоумения, возникающие у внимательных читателей Писания.

Можно вспомнить, что монашество стало прообразом Чистилища у Данте Алигьери, где движение людей к спасению определяется голосом и призывом: кого позвали или кто обратился с мольбой, тот и быстрее восходит по горе Чистилища. Монахи древней Фиваи-ды, т. е. египетской пустыни, селились на расстоянии голоса, чтобы в случае болезни или иной опасности, позвать на помощь соседа. Для Максима Исповедника голос, умение призвать на помощь – ключ к строению мироздания. Согласно Максиму, Бог вызвал мир к бытию благодаря логосам, изначальным принципам творчества; Библия – это собрание голосов, обращенных к людям, и дерзновенных выступлений людей перед Богом; наконец, спасение – это голос любви: призвав другого человека к спасению, мы поняли его, прочли его замыслы и тем самым полюбили его. Любовь для Максима Исповедника – вовсе не чувство, а та проницательность, доброжелательность, ответственность и благоговение перед каждым человеком, которые и могут связать людей в общество.

Но игумен недолго пробыл в окрестностях столицы. Империя Сасанидов захватила Малую Азию и Египет, и греки вынуждены были бежать дальше, в северную Африку, те края, которые мы сейчас называем Магрибом. Максиму было поручено опекать беженцев от имени Церкви: он был назначен советником экзарха Африки Григория, двоюродного брата императора Ираклия. Вероятно, в таком назначении Максима сыграли роль родственные отношения: его семья состояла в некотором родстве с императорской. Максим мог обращаться к императору и экзарху в любое время, благодаря чему он быстро наладил снабжение беженцев всем необходимым. У него оставалось время на научные занятия, и он стал изучать со всем вниманием труды Григория Нисского и загадочного христианского платоника, писавшего от имени Дионисия Ареопа-гита. В трудах Григория Нисского его привлекла идея эпектасиса (букв, «растяжения» или «простирания вперед») – возрастания блаженства в раю, наличия духовного прогресса и в инобытии, исходя из того, что любовь не перестает уязвлять человека в самое сердце, а значит, призывать его к новым свершениям, даже если он блажен. В сочинениях под именем Дионисия Ареопагита его пленила мысль о мироздании как о системе образов и зеркал, передающих божественный свет. Любовная рана теперь оказывалась омыта чистым светом познания. Потом Максим Исповедник долго разбирал отдельные высказывания этих двух богословов, показывая, что их емкие и острые выражения раскрывают целую программу спасения человека.

Дружба с экзархом Григорием дорого обошлась Максиму: в Константинополе воцарился Констант, а Максима обвинили в том, что он подстрекал Григория к перевороту: якобы он видел сон, в котором ангельское войско Григория кричало о победе громче ангельского войска Константа. Его обвинили также в государственной измене, что из-за мнимого заговора африканские города остались без обороны и некоторые были захвачены исламскими войсками. Максим Исповедник дважды был судим и приговорен, как оскорбитель императора и «враг народа» (hostis publicus), к усечению правой руки, языка и вечной ссылке и, вероятно, так никогда и не был реабилитирован, даже когда был провозглашен Церковью великим святым и богословом. За клеветой на богослова-администратора стоял важнейший догматический спор его времени: о воле Христа.

Власть гражданская и церковная выводила из единства миссии Христа единство воли Христа, и только Максим Исповедник распознал, к каким тоталитарным выводам может привести этот поспешный догмат. Безжалостному государственному интересу, стоявшему за учением о единстве воли, Максим Исповедник противопоставил милосердное учение о двух волях. Если обозначать кратко, это учение о том, что сверхъестественное никогда не унизит естественное, кричащее о своей нищете и нужде, а естественное, впечатленное триумфом сверхъестественного, увидит в нем не просто царственную милость, но изумительное преодоление всех законов ради самой простой милости. Когда Иисус сказал: «Хочу, очистись от болезни», говорила божественная воля, а когда сказал: «Хочу пить», – на Кресте, говорила человеческая воля. По словам русского писателя, умирая, Бог заповедал людям жалость, но сама эта жалость чудеснее любого чуда. Так Максим Исповедник определял благой ход истории на века: каковы бы ни были катастрофы стран и народов, всегда находилось кому обратиться с милостивым словом к современникам.

Собеседниками Максима Исповедника в богословских вопросах могли становиться высшие чиновники, например Иоанн Кувикуларий, постельничий, что-то среднее между руководителем дворцовых технических служб и секретарем по чрезвычайным поручениям. Были у него и другие собеседники, которых отличало одно свойство – умение размышлять сразу о многом, мыслить стратегически и потому находить неожиданные решения для необычных, но тем более насущных вопросов.

Важнейший свод сочинений преподобного Максима – его экзегетические (толкующие Библию) труды – в частности, его письма к образованному игумену Фалассию. Максим признавал, что его толкования не являются исчерпывающими, что он больше размышляет о своих страстях и трудностях, чем обо всем смысле человеческой истории, и потому объяснения его скорее терапевтические, чем справочные. Преподобный Максим думает о том, как Библия может возвысить ум настолько над привычными предметами, что ложные привычки мышления сразу станут для нас очевидными. Метод толкования – анагогия, возведение ума от библейских эпизодов к высшим принципам бытия.

Анагогия для Максима Исповедника важнее аналогии, важнее аллегории, ведь аналогия и аллегория просто сопоставляют два неизвестных, два образа с не вполне проясненным значением, а анагогия требует, чтобы хотя бы один образ был прояснен – прежде всего образ жизни, образ покаяния и очищения ума, вдруг узнающего слова Библии как обращенные лично к нему, а поэтому, для искреннего ума, – лично ко всем и каждому.

Созерцание, покаяние и безмолвие, успокоение души и слезы растроганности для Максима Исповедника – не нравственное, а научное условие восприятия Библии и догматов. Никто из богословов за всю историю христианства с такой решимостью не подчеркивал, что правильно понять темные и противоречивые места в Библии можно, только если расслышать в этом призыв к изменению жизни и одновременно пережить сказанное в Библии как уже изменившийся порядок жизни.

Еще в раннем христианском богословии разрабатывался метод «типологии», который вошел в искусство проповеди: исторические события Ветхого Завета рассматривались как прообразы спасительных событий Нового Завета, благодаря чему чудо спасения созерцалось как более реальное, чем реальность рядовых событий прошлого. Но Максима Исповедника, думавшего о современности не меньше, чем об истории, типология не удовлетворяла: да, мы знаем, что спасение важнее бытовых перипетий, но и Ветхий Завет обидно сводить к обыденной истории, не видя в нем вспышек самых головокружительных откровений; и наши бытовые события могут быть так очищены покаянием, что спасительный смысл лучше соизмерять не с привычным опытом, а с торжеством духа.

Долго и пространно Максим Исповедник разбирает, почему в Библии рядом говорится о величайшем ничтожестве и величайшем достоинстве человека, о поражении и победе, о благом бытии в Боге и постоянной нужде человека в Боге. Преподобный Максим настаивает на том, что это не разнесенные во времени эпизоды жизни, но часть единого события человеческой проницательности: заглянув внутрь себя, нельзя не увидеть и своего ничтожества, и своего величия. В наши дни что образованные, что простые люди часто считают все эти представления внушенными культурой, – но для Максима Исповедника и его читателей рассмотрение себя в глубине души в глубинных зеркалах Библии – необходимая часть становления человека вообще: да и сегодня кто не соотносит себя с героями прошлого, кто не переживает острейшие кризисы самопонимания, тот не может повзрослеть. Максим Исповедник и говорит, как можно соотнести себя с Адамом и Давидом, Иудой и Петром и пережить эти истории не как психологические эпизоды внутренней жизни, но как историю стремлений каждого человека и победы духа над этими стремлениями.

Главное понятие в системе богословия Максима Исповедника – «обожение», по-гречески «теозис». Обожение – не только уподобление Богу, но переживание своих мук как части божественных мук, своих мыслей как продолжения или искажения божественных мыслей, своих чувств как поиска божественных чувств. Максим Исповедник мыслит наперекор всем языческим или обыденным представлениям об обоже-нии как слиянии с природой, экзальтации или всемогуществе и настаивает на том, что обожение – очень острое отличение инертного от подлинного, искаженного от независимого, страдальческого от страдающего. Это очищение зеркал духа.

Из богословия различения проистекает богословие любви Максима Исповедника. Любовь для него не чувство, не влечение и даже не форма бытия. Любовь – это подлинность, любовь человека – само бытие его таким, каким он должен быть. Такое учение о любви как о преображающей силе, как о справедливом совместном бытии всех людей и как об образе жизни, становящемся самим бытием, стало важно для иконопочитания: икона как образ не тождественна изображаемому, но она преображается как предмет и посредник любви, уча любить образ Божий в любом человеке.

Слово «мистагогия», буквально «вождение по тайнам», возникло еще в Древней Греции и означало знакомство с какой-либо святыней, рассказ о ней. В этом слове тот же корень, что в словах «демагогия» (предводительство народом) и уже упомянутая «ана-гогия» – техника понимания Библии, «возводящая» ум от упомянутых в ней материальных предметов к духовным реальностям. Роль «мистагога» была близка роли античного «экзегета», толкователя загадочных священных предметов, ритуалов и изображений. Сложность вопросов, стоящих перед мистагогом, заставляет иногда воспринимать слово «мистагог» с улыбкой, просто в значении «тот, кто говорит сложно и многозначительно». Так, в стихотворении Вячеслава Иванова из его «Римского дневника»