Читаем Миссия «Двойник» онлайн бесплатно

16 июля 1941 года. Белоруссия,

район местечка Лиозно

…Сорока, деловито вертевшаяся на макушке худосочной березки с чуть пожухлыми листьями, озабоченно склонила голову, высматривая незваных гостей, возмущенно потрясла длинным хвостом и застрекотала на весь лес, подавая сигнал тревоги. Предательский стрекот отдаленно напоминал суховатую очередь из немецкого автомата.

– Разоралась, зараза!.. – невзрачного вида мужичок в обтерханном пиджачке и застиранных старых брюках, заправленных в еще справные, но грязные сапоги, проводил испуганно вспорхнувшую сороку ненавидящим взглядом.

– Злой ты человек, Шорохов! Даже птичка тебе помешала. – Крепкий, широкоплечий мужчина явно кавказских кровей, в такой же затасканной гражданской «справе», неодобрительно и в то же время насмешливо посмотрел на невзрачного, устало вытирая вспотевший лоб засаленной кепкой. – Да вот беда – птичке ты приказать не можешь! Обидно, дорогой, да?

– Я вам, товарищ младший лейтенант Тохадзе, не «дорогой», а «товарищ старший политрук», ясно?

– Ясно, – помрачнел лейтенант, – товарищ старший политрук… Только вот что-то я формы вашей не вижу да и петличек красивых. Так что все мы пока непонятно кто и что…

– Тохадзе!.. Ты мне эти разговорчики брось! – непонятного цвета глаза политрука недобро щурились, и полыхало там что-то… нехорошее. – Мы – Красная армия! Ты не хуже меня знаешь, что все это результаты провокации, что мы отступаем временно. Сейчас командование стягивает силы, и в ближайшие дни…

– Да слышали, знаем! – Тохадзе раскинулся на сухой, уже чуть выгоревшей траве и, глядя на бледно-жаркое пятно зависшего в небе солнца, зло проговорил: – «Если завтра война…», «малой кровью на вражеской территории…» Это там малая кровь?! – вскинулся и махнул куда-то в сторону запада. И тут же в ярости стукнул ладонью по траве: – А это вот вражеская территория?! Я в этой «малой крови», между прочим, еще в Финскую чуть не захлебнулся!

– Товарищ младший лейтенант, молчать! Я вам приказываю! – белея лицом, сцепил зубы Шорохов. – Или ты, шкура, уже красноармейцем себя не считаешь?! Тогда кем?

– Ты не мне свои вопросики задавай, – Тохадзе искоса глянул на третьего спутника, молча сидевшего на траве и хмуро кусавшего сухую былинку. – Он-то получше, небось, знает, почему мы уже три недели как зайцы по лесам скачем! Он тебе про все расскажет: и про вечный мир с Германией, и про «крепкую броню», а может, и про то, почему мы всех командиров перед войной к стенке поставили. Товарищ старший лейтенант, не подскажете, какую там думу сейчас думают в Кремле товарищи Сталин и маршал Ворошилов?

– Прекрати, Тохадзе… Да и вы, Шорохов, остыньте! – подал голос третий, в подобной же одежде явно с чужого плеча, а внешне скорее напоминавший горбоносого, усатого красавца Тохадзе, чем политрука, несомненного сына славянских степей и лесов. Только вот усов у старшего лейтенанта не было, да и волосы, зачесанные на прямой пробор, с пышной шевелюрой Тохадзе поспорить никак не могли. – Нам еще передраться не хватало – немцам на радость. Что думают в Кремле, я не больше твоего знаю. У меня в карманах радио нет. Выйдем к своим – выясню все и обязательно тебе расскажу. А сейчас нам не собачиться нужно и митинговать, а на восток пробираться. Всё, подъем! Где-то тут должно быть шоссе… Так что слушай боевой приказ: встали и пошли.

О том, что шоссе уже где-то неподалеку, они сначала догадались по сильному запаху гари, а потом и увидели то, что и дорогой-то назвать было бы затруднительно. Самая обычная грунтовка была буквально перепахана взрывами авиабомб. Несколько сожженных танков, разбитые повозки, опрокинутая полевая кухня, вся изрешеченная пулями и напоминающая огромный дуршлаг, перевернутые взрывом полуторки, прошитые крупнокалиберными пулями из авиационных пулеметов, с разбитыми стеклами, порванными тентами и сгоревшими дотла скатами колес. И люди. Много людей в выгоревших, рваных, пробитых пулями и залитых почерневшей кровью гимнастерках…

– Без прикрытия шли. – Тохадзе сумрачно оглядел картину побоища. – Где ж были наши доблестные «сталинские соколы», колотить их маму, а? А немец кружил, заходил раз за разом и расстреливал как хотел… Заходил и расстреливал – не спеша, как на учениях!

Политрук подошел к разбитой полуторке, съехавшей в кювет и почти целой, если не считать строчки от пуль, перечеркнувшей лобовое стекло, а заодно и жизни совсем еще зеленого лейтенанта и водителя, усатого мужика лет под сорок. Вся земля вокруг была усеяна растрепавшимися папками с документами и разрозненными листами бумаги.

– Смотри-ка, не сгорели. – Шорохов поднял пару листков, пробежал глазами, отбросил и заглянул в кабину. – Все готовы… Дня три назад, надо думать. Товарищ старший лейтенант, а документики-то нашего славного 14-го гаубичного артполка тоже тю-тю – вместе со штабной машиной сгорели! Да оно и лучше вообще-то – врагу не достались, верно я говорю?

– Верно. – Старлей, казалось, находился если и не в глубокой апатии, то во власти эмоций и размышлений далеко не самых радостных. – Ты, Шорохов, всегда верно говоришь… Да, вот о документах ты правильно напомнил – документы наши спрятать надо. Вернемся – заберем. А так, в случае чего, немцы сразу в расход пустят… А мы любой ценой обязаны до своих дойти и бить фашистов. Бить!

– Ага, то-то мы их и бьем… Они, небось, сейчас уже в Москве с нашими красными маршалами хванчкару, киндзмараули пьют и свои марши распевают. А товарищ Буденный им на гармошке «Тачанку-ростовчанку» наяривает! – Тохадзе подобранной саперной лопаткой взрезал дерн рядом с приметным огромным валуном, и все по очереди уложили в ямку аккуратно завернутые в рваную плащ-палатку красноармейские книжки и прочие бумаги. Укладывая на место пласт дерна, Тохадзе мрачно глянул на дорогу и нерешительно сказал: – Их бы всех похоронить… по-человечески…

– Да ты видишь, сколько их?! – взъярился политрук. – Тут на неделю работы, а нам к своим пробиваться надо, понял?! Или хочешь привал сделать, выспаться? А может, немцев подождать, а?.. Что забелел-то, уже зубы стучат от страха? Штаны-то сухие, орел горный?..

– Это ты мне такие слова говоришь, хорек поганый? – В глазах младшего лейтенанта метались недоумение и бешенство.

– А ну молчать! – старлей зло оборвал спорщиков, предотвращая неминуемую драку. – На весь лес орете! Сейчас немцы услышат, придут и всех помирят. Лучше пошарьте по машинам, патронов да гранат надо набрать, а то у меня, например, только одна обойма. Случись что, много мы навоюем? Давайте, вперед… петухи плимутроки бойцовые! В последний раз предупреждаю: кто первый затеет драку – застрелю к едрене фене!..

Словно в подтверждение слов командира о немцах, которые «всех помирят», где-то совсем неподалеку глухо затарахтел мотоцикл и вслед за ним надрывно загудел двигатель автомашины. Троица едва успела рвануть под укрытие разбитого танка, как из-за поворота, прикрытого редким орешником, выскочила в сопровождении мотоцикла с коляской бронемашина, набитая солдатами в серо-зеленой форме и в глубоких угловатых касках. Несмотря на поспешность беглецов, немцы заметили их сразу, и мотоциклист, сидевший в коляске, не раздумывая дал длинную очередь из МГ-37 с круглым дырчатым кожухом. Пули хлестко лупили по слабоватой закопченной броне сгоревшего БТ-7, рикошетили с мерзким визгом и легко срубали листья и ветки придорожных кустов. Солдаты, подчиняясь короткой отрывистой команде, сыпанули из кузова бронемашины и мгновенно рассредоточились, пытаясь сомкнуть кольцо вокруг танка, на какое-то время превратившегося в укрытие для противника. Ударил пулемет, закрепленный на бронемашине, ему вторили сухие короткие автоматные очереди и одиночные винтовочные выстрелы. Затем выстрелы резко оборвались, на минуту воцарилась напряженная, неприятная тишина, и в этой тишине четко прозвучал громкий голос с сильным акцентом:

– Вы окружены! Рус, сдавайся! Немецкий солдат ест великодушен, и вы будете жить!..

Есть в военной науке такой термин как «взаимодействие войск». Военные действия удачны лишь тогда, когда «каждый солдат знает свой маневр», когда разведка, связь, артиллерия, авиация и все остальные точно знают и четко выполняют свою работу, когда вся армия представляет собой безукоризненно отлаженный механизм. Вынь из часов крохотную шестеренку или из затвора мелкий штырек бойка – часы можно выкидывать на помойку, а грозный автомат превращается в бесполезную железяку.

Что могут сделать против двух десятков хорошо вооруженных и отлично подготовленных опытных вояк трое измученных недоеданием, недосыпанием и тягостной неизвестностью младших офицеров, большую часть службы изучавшие уставы да «Краткий курс истории ВКП(б)» вместо стрельбы на полигонах? Разве что одно – попытаться подороже продать свои жизни. Хотя… Хотя всегда есть и другие пути. Плен – это, конечно, позор, вещь противная, но ведь… все же жизнь.

Тохадзе злобно ощерился и, окинув взглядом прильнувшего к борту танка политрука, кивнул в сторону прекративших стрельбу немцев:

– Ну, вот они. Покажи нам, какой ты герой, комиссар!

– Николай, твой сектор справа. Шорохов, ты говорил, у тебя гранаты есть… Николай?!

– Да слышу я. Слышу, Яша… – Крутанув барабан револьвера, Тохадзе пересчитал патроны и недовольно дернул головой, затем тщательно выцелил одну из касок, взял чуток пониже, плавно нажал спуск и удовлетворенно кивнул – каска ткнулась вниз и замерла. В ответ со стороны немцев вновь ударил пулемет и автоматные очереди. – Ты чего притих там? Гранату кидай! Попробуй по пулемету… Э!

Политрук извлек из необъятных карманов ребристую тяжелую лимонку, торопливо выдернул кольцо с чекой и, не высовываясь, швырнул гранату в сторону немецкой бронемашины. Но лимонка улетела куда-то вбок, ударилась о дорогу, чуть подпрыгнула и, закатившись под разбитый грузовик, глухо рванула, добивая мертвую полуторку, но не причинив ни малейшего вреда немцам.

Старший лейтенант, нехорошо затвердев лицом, высовывался на мгновение из-за хлипкой брони и посылал очередную пулю в немцев, не забывая подсчитывать оставшиеся в обойме патроны.

«Так… Ага, еще один есть! Вот так-то, отец… Ты никогда не любил меня, я всегда был чужим в твоем доме. А когда я, доведенный до отчаяния твоими придирками и холодной неприязнью, попытался застрелиться, ты посмеялся надо мной, когда я остался жив. Ты сказал тогда: “Ха, не попал!..” А теперь я попадаю!.. Четыре… Ты всегда считал меня слабаком и никчемным мальчишкой. А я докажу тебе, что я – настоящий мужчина и умереть сумею как настоящий офицер!.. Шесть… Еще одного, и последний патрон – мой. Я докажу тебе, что я мужчина, а не мальчишка! Тохадзе чего-то молчит… Убит, что ли?.. Семь! Все, пора!..»

Тохадзе и не мог ничего сказать – винтовочная пуля тяжелой оглоблей ударила его в плечо, а граната, разорвавшаяся совсем рядом, тугой волной шваркнула Николая о броню, вышибая остатки сознания из гудевшей колоколом головы. Наган с опустевшим барабаном тихо выскользнул из грязной от пота, пыли и крови руки…

Немец ящерицей выскользнул из-за кустов, стремительно метнулся к старшему лейтенанту и сильным, точным ударом приклада вышиб из онемевших пальцев ТТ, уже поднесенный к виску. Второй молниеносный удар пришелся в голову, и последнее, что краем глаза успел увидеть старший лейтенант, был политрук, как-то боком, по-крабьи, но невероятно быстро выбирающийся на открытое место и раз за разом повторяющий: «Нихт шиссен, нихт шиссен!» Затем в голове ослепительно вспыхнуло, и сразу же опустилась глухая черная ночь…

Выгоревшее добела солнце, неподвижно висевшее в блекло-голубоватом небе, равнодушно смотрело на бессмысленные и непонятные занятия смертельно усталых людей, называвших свою муравьиную возню, целью которой было убить как можно больше таких же муравьев, словом «война».

Высота была вдоль и поперек изрезана наскоро отрытыми окопами, ходами сообщений, наспех укрепленными брустверами, пулеметными гнездами и кое-как насыпанными землянками – время хорошо оборудованных блиндажей, способных укрыть от артналетов и бомбежек, было еще далеко впереди. Чуть в стороне притаилась сорокапятка – небольшая пушка, изо всех сил пытавшаяся изображать из себя грозную гаубицу. Лейтенант со скрещенными пушечками на петлицах блаженно вытянулся на снарядных ящиках, сложенных в тенечке, и лениво прислушивался к разговору бойцов в соседней траншее.

– Во-от… А я там срочную служил, и была у меня полечка одна – ух! Тут, вот тут, а тама!.. В общем, «порода мясо-молочная костромская»! Вечерком, бывало, приду к ней, а она бутылочку бимберка-самогоночки на стол, яишенку из двадцати – вот те крест! – яиц шмяк! Эхма!..

– Насчет польки не знаю, а вот про то, что у особиста лукошко с двумя десятками яиц пропало тогда и он весь батальон на ухи поставил, – это помню, – встрял чей-то ехидный тенорок.

– Во-от… Поляки справно жили. Дома все под железом да на фундаменте, полы крашеные, занавесочки, и почитай в каждой избе патефон – Европа!.. А у меня нынче тоже такая иржица поднялась, что будьте-нате. Я своей, уходивши, сказал, что убью, ежели хоть зернышко пропадет…

– У нас в колхозе тоже нынче… – солидно согласился кто-то баском.

– Ну, колхоз – это колхоз, а у меня тесть лесником, так мы это в лесу полосочку и распахали…

– Теперь твою кулацкую полосочку, небось, немцы жнут больши-им серпом! – снова встрял тенорок. – А ты тута сидишь, пузо греешь! А немец, может, уже и таво…

– Чего «таво»? Немец через нас попрет, понял, а мы его согнем в дугу да и по домам! Слыхал, что комиссар-то говорил, мол, заманиваем мы их и скоро так врежем…

– Дурак ты! Я к моей Маньке бегал женихаться, а ее браты меня стерегли возле мостика. Ну, раз, не буду врать, поймали и два зуба выставили, сволочи… А потом – они стерегуть, а я вброд да сторонкой – и к Маньке. Они стерегуть, а их Маньку…

– Ты это про что?

– А про то, что пока мы тута, как дураки, немца стерегем и врезать ему собираемся, он уже сторонкой, може, и до самой Москвы добрался. Мы тута, а они наших Манек гнут…

– Во, падла, опять летит! Ровно три – как на работу ходит, гад! Говорят, недавно один солдатик вот такого же из винтовки снял: раз – и немец носом в землю! – мечтательно произнес басок.

– Ну и ты попробуй. Вчера гороховую кашу давали – так ты развернись да стрельни…

Высоко над окопами мерно гудел двухфюзеляжный немецкий самолет, наблюдатель и разведчик, прозванный нашими солдатами «рамой». Сделав круг-другой, «рама» легла на обратный курс, а в небе тысячами голубей закувыркались белые листочки бумаги, медленно опускаясь на позиции зарывшихся в землю русских.