Читаем Миры Роберта Чамберса онлайн бесплатно

Есть разные виды смерти — при некоторых тело остаётся, но при некоторых исчезает вместе с душой. Последнее обычно свершается без свидетелей (если на то воля Божья) и мы, не видя всего, говорим, что человек пропал или уехал в долгое путешествие, — что в сущности и происходит, но иногда такое случается при большом стечении народа и тому есть достаточно свидетельств. Бывает, что умирает душа, а тело остаётся бодрым ещё долгие годы, но существуют достоверные показания, что иногда, умерев вместе с телом, она через какое — то время возрождается там, где осталась гнить плоть.

Размышляя над этими словами Хали (отмеченного Богом), я вдумывался в их значение как человек, который, получив информацию, сомневается, нет ли в ней чего — то, не распознанного им. Задумавшись, я не замечал, куда бреду, пока коснувшийся лица холодный порыв ветра не заставил меня оглядеться по сторонам. С удивлением взирал я на незнакомый пейзаж. По обеим сторонам от меня простиралась унылая, пустынная равнина, поросшая высокой сухой травой, которая ломко шуршала и шелестела на осеннем ветру, навевая странные и тревожные ощущения. Над ней то там, то тут возвышались причудливой формы холодные камни, которые, похоже, нашли согласие друг с другом и как бы обменивались многозначительными взглядами, словно им предстояло стать свидетелями некоего ожидаемого события. Несколько почерневших от ударов молний деревьев, казалось, возглавляли этот враждебный, молчаливый сговор.

Хотя солнца видно не было, я решил, что прошло много времени и осознал, что воздух сырой и холодный, — осознал скорее подсознательно, чем физически, так как не испытывал никакого неудобства. Над мрачным пейзажем зримым проклятием висели низкие, свинцовые тучи. Во всём ощущались угроза и неясный намёк — тень зла, предвестник гибели. Здесь не было ни птиц, ни животных, ни насекомых. Вздохи ветра среди голых сучьев мёртвых деревьев, шелест сухой травы, шепчущей земле свои страшные секреты, — никакие другие звуки, никакое движение не нарушали жуткий покой этого мрачного места.

Среди травы я разглядел пострадавшие от непогоды камни, в своё время явно обработанные инструментами. Они потрескались и, поросшие мхом, частично ушли в землю. Некоторые лежали горизонтально, другие — под разными углами, были и такие, что торчали из земли. Несомненно, то были надгробия, хотя самих могил — ни в виде холмиков или, напротив, ям — не существовало: время всё сгладило. Среди них встречались и крупные камни, говорившие, что некогда на этих местах не смогли сопротивляться забвению величественные гробницы или претенциозные памятники. Эти останки, свидетельства тщеславия, любви и почтительности, были такими старыми, истёртыми и грязными, а само место — таким покинутым, заброшенным и осиротелым, что, по — видимому, я набрёл на место захоронения некоего доисторического племени, название которого давно стёрлось в людской памяти.

Поглощённый этими размышлениями, я на какое — то время забыл о своих перемещениях, но потом задумался: «А как я очутился здесь?» Ответ, пусть тревожный и обескураживающий, пришёл быстро: только он мог объяснить природу моей фантазии — того, что я видел и слышал. Я болен. Я вспомнил, как лежал обессиленный после приступа внезапной лихорадки и родные рассказывали, что в бессознательном состоянии я требовал больше воздуха и свободы и меня приходилось удерживать в кровати, чтобы я не сбежал. Значит, мне удалось усыпить бдительность моих стражей и забрести сюда — но куда? Этого я не знал. Ясно, что я нахожусь на значительном расстоянии от города, где живу, — древней и славной Каркосы.

Никаких видимых признаков присутствия человека здесь не было — ни вьющегося дымка, ни лая сторожевой собаки, ни рёва домашнего скота, ни криков играющих детей, ничего, кроме жутковатого погоста с его ужасной тайной, куда меня привела болезнь. Вдруг у меня опять начался бред — сейчас, когда неоткуда ждать помощи? А может, всё происходящее — иллюзия, рождённая безумием? Я громко выкрикивал имена своих жён и сыновей, простирал к ним руки, ступая по разрушенным камням в пожухшей траве.

Неясный шум позади заставил меня обернуться. Дикое животное, а именно степная рысь, подкрадывалось ко мне. Если я упаду здесь, на равнине, подумал я, если болезнь вернётся и я потеряю сознание, зверь вцепится мне в горло. С криком я бросился навстречу рыси. Она невозмутимо пробежала мимо на расстоянии вытянутой руки и скрылась за камнем.

Почти сразу же невдалеке, словно из земли, показалась голова мужчины. Он поднимался по дальнему от меня склону невысокого холма, вершина которого была почти неразличима с равнины. Вскоре на фоне серых облаков обозначилась вся его фигура. Сквозь одежду из шкур виднелось голое тело. Волосы спутаны, длинная борода росла клочками. В одной руке он нёс лук и стрелы, в другой — горящий факел, за которым тянулся чёрный дым. Он двигался медленно и осторожно, словно боялся упасть в разверстую могилу, скрытую в высокой траве. Это странное видение удивило, но не испугало меня; я пошёл наперерез и встретился с мужчиной почти лицом к лицу, обратившись к нему с обычным приветствием: «Да хранит тебя Бог!»

Не обратив на меня внимания, он продолжал идти.

— Добрый незнакомец, я болен и заблудился, — сказал я. — Умоляю, укажите мне путь в Каркосу.

Мужчина неожиданно заорал дикую песню на незнакомом языке и, не останавливаясь, вскоре исчез вдали.

Сова, сидящая на суку почерневшего дерева, зловеще заухала, ей издалека ответила другая. Подняв голову, я увидел в мгновенном проблеске между облаками Альдебаран и Гиады! По всем признакам сейчас была ночь — рысь, мужчина с факелом, сова. Однако я всё видел — даже звёзды и это при полном отсутствии темноты. Я видел, но меня не видели и не слышали. Во власти каких чар я оказался?

Сев у подножия большого дерева, я серьёзно задумался: что же мне делать? Без сомнения, я схожу с ума, но не всё так просто. От лихорадки не осталось и следа. Напротив, я ощущал подъём сил и радостное возбуждение — психическую и физическую экзальтацию. Все мои чувства находились на пределе возможностей; я ощущал плотность воздуха, мог слушать тишину.

Толстый корень огромного дерева, к стволу которого я прислонился, опутал каменную плиту, часть которой ушла в петлю, образованную другим корнем. Так что камень, хотя и основательно повреждённый, был частично защищён от непогоды. Стороны его сгладились, углы отвалились, поверхность потрескалась и стёрлась. В земле вокруг камня поблёскивали частички слюды — следы его распада. Вне всякого сомнения, плита обозначала могилу, из которой много веков назад поднялось это дерево. Корни дерева истощили могилу, а каменную плиту взяли в заложники.

Внезапный порыв ветра смёл с плиты сухие ветки и листья, открыв высеченную на ней надпись. Я нагнулся, чтобы её прочитать. Боже! Там было выбито моё имя! А ещё — дата моего рождения и дата моей смерти!

Когда я в ужасе вскочил на ноги, ровный луч света вдруг окрасил ствол дерева. На востоке розовело восходящее солнце. Я стоял между деревом и льющимся светом, но тень от меня не падала.

Дружный вой волков приветствовал рассвет. Я видел, как они сидят поодиночке и группами поверх развалин, занимавших половину обозреваемой мною местности и тянувшихся за горизонт. И тогда я понял, что вижу руины древнего и славного города Каркосы.

Вот что поведал медиуму Бейролесу дух Хосейба Алара Робардина.

Перевод: Валерия Ивановна Бернацкая

В сердце Гаиты юношеская наивность не была ещё побеждена возрастом и жизненным опытом. Мысли его были чисты и приятны, ибо жил он просто и душа его была свободна от честолюбия. Он вставал вместе с солнцем и торопился к алтарю Хастура, пастушьего бога, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив благочестивый долг, Гаита отпирал ворота загона и беззаботно шёл со своим стадом на пастбище, жуя овечий сыр и овсяную лепёшку, и по временам останавливаясь сорвать несколько ягод, прохладных от росы или утолить жажду из ручейка, сбегавшего с холмов к реке, что, рассекая долину надвое, несла свои воды неведомо куда.

Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая выросла для них волею богов или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Гаита, прислонившись к стволу тенистого дерева или сидя на камушке, знай себе играл на тростниковой дудочке такие приятные мелодии, что порой краем глаза замечал мелких лесных божков, выбиравшихся из кустов послушать; а взглянешь на такого в упор — его и след простыл. Отсюда Гаита сделал важный вывод — ведь он должен был всё — таки шевелить мозгами, чтобы не превратиться в овцу из своего же стада, — что счастье может прийти только нечаянно, а если его ищешь, то никогда не найдёшь; ведь после благосклонности Хастура, который никогда никому не являлся, Гаита превыше всего ценил доброе внимание близких соседей — застенчивых бессмертных, населявших леса и воды. Вечером он пригонял стадо обратно, надёжно запирал за ним ворота и забирался в свою пещеру подкрепиться и выспаться.

Так текла его жизнь, и все дни походили один на другой, если только Бог не гневался и не насылал на людей бурю. Тогда Гаита забивался в дальний угол пещеры, закрывал руками лицо и молился о том, чтобы он один пострадал за свои грехи, а остальной мир был пощажён и избавлен от уничтожения. Когда шли большие дожди и река выходила из берегов, заставляя его с перепуганным стадом забираться выше, он упрашивал небесные силы не карать жителей городов, которые, как он слышал, лежат на равнине за двумя голубыми холмами, замыкающими его родную долину.

— Ты милостив ко мне, о Хастур, — молился он, — ты дал мне горы, и они спасают меня и моё стадо от жестоких наводнений; но об остальном мире ты должен, уж не знаю как, позаботиться сам или я перестану тебя чтить.

И Хастур, видя, что Гаита как сказал, так и сделает, щадил города и направлял потоки в море.

Так жил Гаита с тех пор, как себя помнил. Ему трудно было представить себе иное существование. Святой отшельник, который обитал в дальнем конце долины, в часе ходьбы от жилья Гаиты и рассказывал ему о больших городах, где ни у кого — вот несчастные! — не было ни единой овцы, ничего не говорил пастуху о том давнем времени, когда Гаита, как он сам догадывался, был так же мал и беспомощен, как новорождённый ягнёнок.

Размышления о великих тайнах и об ужасном превращении, о переходе в мир безмолвия и распада, который, он чувствовал, ему предстоит, как и овцам его стада и всем прочим живым существам, кроме птиц, — эти размышления привели Гаиту к заключению, что доля его тяжела и горька.

«Как же мне жить, — думал он, — если я не знаю, откуда я появился на свет? Как могу я выполнять свой долг, если я не ведаю толком, в чём он состоит и каков его источник? И как могу я быть спокоен, не зная, долго ли всё это продлится? Быть может, солнце не успеет ещё раз взойти, как со мной случится превращение, и что тогда будет со стадом? И чем я сам тогда стану?»

От этих мыслей Гаита сделался хмур и мрачен. Он перестал обращаться к овцам с добрым словом, перестал резво бегать к алтарю Хастура. В каждом дуновении ветра ему слышались шёпоты злых духов, о существовании которых он раньше и не догадывался. Каждое облако предвещало ненастье, ночная тьма стала источником неисчислимых страхов. Когда он подносил к губам тростниковую дудочку, вместо приятной мелодии теперь раздавался заунывный вой; лесные и речные божки больше не высовывались из зарослей, чтобы послушать, но бежали от этих звуков прочь, о чём он догадывался по примятым листьям и склонённым цветам. Он перестал следить за стадом и многие овцы пропали, заблудившись в холмах. Те, что остались, начали худеть и болеть из — за плохого корма, ибо он не искал теперь хороших пастбищ, а день за днём водил их на одно и то же место — просто по рассеянности; все его думы вертелись вокруг жизни и смерти, а о бессмертии он не знал.

Но однажды, внезапно прервав свои раздумья, он вскочил с камня, на котором сидел, решительно взмахнул правой рукой и воскликнул:

— Не буду я больше молить богов о знании, которого они не хотят мне даровать! Пусть сами следят, чтобы не вышло для меня худа. Буду выполнять свои долг, как я его разумею, а ошибусь — они же и будут виноваты!

Не успел он произнести эти слова, как вокруг него разлилось великое сияние и он посмотрел вверх, решив, что сквозь облака проглянуло солнце; но небо было безоблачно. На расстоянии протянутой руки от него стояла прекрасная девушка. Так совершенна была её красота, что цветы у её ног закрывались и склоняли головки, признавая её превосходство; такой сладости был исполнен её вид, что у глаз её вились птички колибри, чуть не дотрагиваясь до них жаждущими клювами, а к губам слетались дикие пчёлы. От неё шёл свет такой силы, что от всех предметов протянулись длинные тени, перемещавшиеся при каждом её движении.

Гаита был поражён. В восхищении преклонил он перед ней колени, и она положила руку ему на голову.

— Не надо, — сказала она голосом, в котором было больше музыки, чем во всех колокольчиках его стада, — ты не должен мне молиться, ведь я не богиня; но если ты будешь надёжен и верен, я останусь с тобой.

Гаита взял её руку и не нашёл слов, чтобы выразить свою радость и благодарность, и так они стояли, держась за руки и улыбаясь друг другу. Он не мог отвести от неё восторженных глаз. Наконец, он вымолвил:

— Молю тебя, прекрасное создание, скажи мне имя твоё и скажи, откуда и для чего ты явилась.

Услышав эти слова, она предостерегающе приложила палец к губам и начала отдаляться. Прекрасный облик её на глазах менялся, и по телу Гаиты прошла дрожь — он не понимал, почему, ведь она всё ещё была прекрасна. Всё кругом потемнело, словно огромная хищная птица простёрла над долиной крыла. В сумраке фигура девушки сделалась смутной и неотчётливой, и когда она заговорила, голос её, исполненный печали и укора, казалось, донёсся издалека:

— Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как скоро пришлось мне тебя покинуть. Не нашёл ты ничего лучшего, как сразу же нарушить вечное согласие.