Читаем Mirror, Mirror on the Wall (СИ) онлайн бесплатно

========== Пролог ==========

Говорят, от одиночества можно сойти с ума. Гермиона говорит, когда в очередной раз заводит пространные беседы о социализации, значимости отдельной личности в масштабах всего общества, вертикальной мобильности… Иными словами, сыплет десятками маггловских терминов на одно предложение, которое из всей нашей компании понял бы только Колин, если бы был способен вынести ее общество дольше пяти минут.

В этом есть что-то забавное, не правда ли? В мире магов, веками раздираемом противоречиями из-за статуса крови и отсутствия этой пресловутой вертикальной мобильности, самая сильная аллергия на Гермиону развилась у точно такого же магглорожденного, что и она сама. Как любит говорить всё тот же Колин, чудны́ дела Твои, Господи. Я вижу это чудо еще и в том, что говорю «наша компания», зная при этом, что по одиночке не только Колин на дух не переносит Гермиону, но и Рон терпеть не может Колина, Захария делает вид, что его тошнит, каждый раз, когда видит Рона, а Гарри до сих пор иногда ворчит себе под нос нечто подозрительно похожее на «Немочь Неудачника». По сути, это моя компания, а не наша. Я в ней единственное связующее звено. Но открывая в очередной раз дверь кабинета и видя, как я же дергаюсь от резкого скрипа и с грохотом роняю на пол всё, что было в школьной сумке, я всерьез начинаю подозревать, что друзья мне не иначе как приснились. Впрочем, у этого меня друзей пока что и нет.

Зато недоброжелателей всегда хватало.

— Лонгботтом, ну ты и криворукое уебище!

— Пять баллов со Слизерина, мистер Крэбб, за оскорбление однокурсника.

Снейп любит шипеть о мелочности, бессмысленности и парадоксальности подобных взысканий, но это вовсе не попытка отыграться за давние школьные обиды, как он думает. Или как мог бы подумать всё тот же Крэбб, знай он, кто в действительности снимает с него эти несчастные пять баллов. Крэбб давно мертв — хотя и сидит сейчас всего в нескольких ярдах от меня, ковыряясь в носу, — и ему едва ли есть дело до факультетских баллов. Но, быть может, если начать осаживать его хотя бы сейчас, то он всё же переживет ту ночь с первого мая на второе. Для этого ему всего лишь надо понять, как важно вовремя остановиться. Иногда можно выиграть, просто дав противнику уйти.

Хотя, судя по выражению лица, плевал Крэбб на все попытки его осадить. Что мои, что чьи-либо еще.

— Ну извините, профессор Ньюман.

Фрэнк. Фрэнсис Альфред Ньюман. Любой чистокровный, хоть немного знакомый с генеалогией магических родов, должен бы немедленно заметить сходство этого имени с кое-каким другим, но если кто в действительности и замечает, то только я сам. Последние тридцать пять лет — четырнадцать, профессор, четырнадцать — имя «Фрэнсис Альфред Лонгботтом» не было пустым звуком лишь для двоих людей. Может, именно поэтому я его и выбрал. Хотел напомнить.

Но получилось, что помню по-прежнему я один.

Стареешь, Нев, ехидничает внутренний голос. Он всегда звучит одинаково, буквально сшибает с ног ирландским акцентом, и будь у голоса еще и физиономия, то она была бы кирпичом. Возможно, поэтому Колин и отрастил себе волосы чуть ли не до плеч. Отвлекает внимание от формы лица.

На свое посмотри, Командор.

Говорят, от одиночества можно сойти с ума. Но никто не говорил, что можно свихнуться из-за того, что всего вокруг стало вдвое больше, чем обычно. Когда ты ведешь урок у четвертого курса и перед тобой сидит один Колин Криви, лихорадочно строча конспект, а в твоей голове тем временем упражняется в остроумии второй, на фут выше и на двадцать лет старше. Когда к тебе приходит седьмой курс и ты вздрагиваешь, поднимая глаза на студентов и в первую секунду не понимая, почему здесь два Джорджа Уизли. И, быть может, это прозвучит эгоистично, но когда тебя самого сразу двое, это уже слишком для одной психики.

Был бы женщиной, однозначно взял бы в качестве псевдонима имя матери. Было бы еще ироничнее. Тем более, что из всех членов Армии Дамблдора — да что там, всех жителей этой планеты — только меня могло угораздить провалиться в эту кроличью временнýю нору.

Где становится всё чудесатее и чудесатее.

И эту неправильность я чувствую постоянно. Иногда ощущение ослабевает, ненадолго, на полчаса или всего на пару минут, а потом я сталкиваюсь взглядом с кем-то, кого помню совсем другим, зрелым человеком, прошедшим гражданскую войну, а не беспечным подростком, и чувство ирреальности накатывает с новой силой.

Когда я открываю дверь в класс, а не одну из теплиц.

Когда сажусь после ужина за проверку домашних работ и по несколько секунд тупо смотрю на темы эссе, пытаясь понять, причем тут Защита, если должна быть Гербология.

Когда встаю по утрам и иду в ванную. Зеркало, зеркало на стене, кто на свете невезучее всех?

Я. Или не я? Глаза не мои. У меня зеленые, а не синие. И нос не совсем мой. А вот шрам, как любит говорить Колин, на полморды — очень даже мой. По шраму-то в первую очередь и узнают, мне тогда всю щеку от уха до рта располосовало.

Так кто же вы такой, мистер Ньюман, Салазар бы вас побрал?

Ньюман. Новый человек. Э, нет, этот человек очень даже старый, судя по тому багажу, что он с собой тащит. Багажу из воспоминаний и мертвецов. Которые теперь ходят мимо него каждый день, не зная, что они, черт возьми, давно лежат в земле.

Ну и кто просил вас, мистер Лонгботтом, трогать этот прокля́тый маховик времени?

========== Травы и призраки ==========

Спраут меня не узнаёт. Приветливо улыбается, ставит на стол две чашки, сыплет заварку — и все это прежде, чем я успеваю сказать хоть что-то, кроме «Добрый вечер», — но при этом смотрит так, словно впервые меня видит. Если подумать, так оно и есть. Начни профессор пристально разглядывать меня во время Распределения или завтрака, я бы заметил. Профессиональная привычка.

— Так значит, вы к нам из Аврората, профессор? — спрашивает тем временем Спраут, разливая по чашкам кипяток. А у меня дежа вю. Один раз я уже так сидел, лишь с той разницей, что был на семь лет моложе — или на тринадцать старше — и Спраут говорила, что рада вновь видеть меня в Хогвартсе. И оставить на растерзание студентам. Но тогда новоиспеченный профессор Лонгботтом не понимал всей опасности, поэтому тоже был рад вновь видеть себя в Хогвартсе. О профессоре Ньюмане, увы, так не скажешь. Он-то знает, куда лезет.

Но профессор Ньюман предпочитает этого не афишировать. Авроры вообще люди неразговорчивые.

— Так точно, мэм. Решил попробовать себя в новом амплуа.

Как человек, уже один раз уходивший из мракоборцев в учителя, могу только посоветовать своим коллегам никогда этого не делать. В Аврорате хотя бы доплачивают за риск.

— Вам у нас понравится, — не соглашается с моими мыслями Спраут. — Место тихое, спокойное…

А уж как оборотни красиво по ночам воют. Благодать!

Не драматизируй, мы с тобой за всё время обучения только один раз видели оборотня вблизи. Когда в Битве за Хогвартс били по нему заклятиями с двух сторон. Люпина даже считать не буду, он нас учил, а не пытался загрызть.

— И надолго вы к нам? — любопытствует Спраут. Есть всё-таки что-то жуткое в том, как она сейчас смотрит. И не узнает во мне меня.

— Трудно сказать, мэм. Пока на год, а там посмотрим, как карта ляжет.

Впрочем, это неудивительно. Пятнадцатилетний я и выгляжу, и двигаюсь по-другому, и даже говорю совсем иначе. В то время, как тридцатипяти — или уже тридцатишестилетний? — за годы аврорской службы чего только не поднабрался.

— Поначалу все говорят, что на год, — хмыкает Спраут. Так, как она никогда не хмыкала в разговоре с Невиллом-студентом. — Я сама думала, отработаю полгодика ассистенткой, понаблюдаю за флорой в Запретном Лесу и укачу в экспедицию куда-нибудь в Австралию. А потом сама не заметила, как к ученикам привязалась. Шестьдесят с лишним лет уже из школы не вылезаю.

Да я, по правде сказать, тоже не планировал никуда вылезать.

— Вот связался на свою голову, так и будешь теперь до конца своих дней грядки полоть, — ехидничает Колин, наблюдая за моими попытками привести в порядок дальнюю теплицу. Сам я не был в ней с седьмого курса, а Спраут — последние года два. Она не признается, но думаю, ей просто стало тяжело ходить сюда по несколько раз на дню. Ну а мне в этой теплице всегда было даже уютнее, чем во всех остальных.

— Каждому своё, — туманно отвечаю я, старательно делая вид, что не вижу, как со спины к Колину медленно, но верно подкрадывается Демельза с ведром наперевес. И начинаю хохотать, когда она с размаху выворачивает это ведро ему на спину, окатывая водой. Колин рефлекторно отскакивает в сторону — что, впрочем, его не спасает — и рявкает от неожиданности:

- Marbhfháisc ort!

Кажется, это переводится как «Саван на тебя». Чем мне всегда импонировали гэльские ругательства — еще с первого курса и едва ли не первого разговора с Шеймусом, — так это своей изобретательностью. У ирландцев даже простое «Чтоб ты сдох» превращается в пожелание то быть задушенным чертом, то задохнуться и утонуть. А то и вовсе быть выжженным и спаленным дотла. Причем и то, и другое одновременно. Колоритный народ.

Демельза же в ответ на такую красноречивую реакцию делает нарочито круглые глаза и замахивается на него ведром еще раз. Теперь уже пустым.

— Что ты сказал?!

— Go maire tú*, — поспешно исправляется Колин с виноватым выражением на лице. Меня же интересует другое.

— Зачем ты тащила ведро? Можно ведь было из палочки.

— Из палочки будет обычная вода, — весело фыркает Деми. — А эта из Черного Озера. Она ледяная.

После чего бросает ведро и с хохотом пытается убежать от возжелавшего мести мужа. Колин ловит ее прежде, чем она успевает вытащить палочку из кармана своих коротких джинсовых шорт, закидывает шутницу на плечо и заявляет, явно поворачивая в сторону озера:

— Сейчас вернусь.

Демельза висит на нем мешком — вьющиеся каштановые волосы свешиваются до самого его ремня — и хохочет, как ненормальная, болтая в воздухе голыми ногами.

— Стой, я очки уронила!

Из всех, кто теперь остался далеко впереди, этих двоих мне, пожалуй, не хватает больше всего. Здесь они совсем не такие. Здесь еще ничто не говорит о том, что однажды они такими станут.

Здесь всё не так, кроме того, что сам я живу только Гербологией. Но именно это один из нас — тот, что уже разменял три с половиной десятка — и забывает учесть. Потому чуть не опрокидывает по старой памяти чашку с фирменным спраутовским чаем, когда второй открывает дверь теплицы.

— Ой, извините, профессор. И профессор. Я не хотел вам мешать.

— Ничего страшного, Невилл, — отвечает Спраут, а я только и могу, что смотреть, как он — я — топчется на пороге, не решаясь ни закрыть дверь, ни, тем более, войти. Я уже видел его — себя — в Большом зале — и вчера вечером, и сегодня утром, — но только издалека и предполагал, что первая встреча вблизи пройдет на моих условиях. Когда я уже буду готов к тому, чтобы столкнуться лицом к лицу с самим собой.

Черт возьми. Да к такому невозможно подготовиться. Мне даже нечего сказать.

Я — это ты. Я знаю о тебе всё, понимаю тебя так, как не поймет никто другой, но я не нахожу слов даже для обыкновенного приветствия. Я только и могу, что смотреть, подмечая детали, на которые прежде никто — и в первую очередь я сам — не обращал внимания.

— Я зайду попозже, — смущенно бормочет второй я, пока первый пытается собраться с мыслями.

— Ох, постой-ка, Невилл, — торопливо отвечает Спраут, тоже чувствуя повисшую в воздухе неловкость, и пытается навести мосты. — Профессор, вы ведь проработали в Аврорате много лет.

Да. И я ведь… я теперь почти одного возраста с ними.

— Простите, профессор, — едва ли не впервые в разговоре со Спраут — в сотне наших разговоров — слова даются тяжело, застревают в горле и с трудом вырываются каким-то совершенно чужим сипением. — Я… не знал их. Только слышал… что они были хорошими людьми.

А он — я — вздрагивает, словно от удара, и отвечает точно таким же голосом.

— Они не были, профессор. Они есть.

— Да… — сиплю я. — Простите, мистер Лонгботтом. Вы правы, они есть.

Я понимаю больше, чем когда-либо поймет самый близкий нам обоим человек, но одновременно с этим ошибаюсь едва ли не точно так же, как и все остальные.

Я прячу коробку с фантиками из-под жвачки в самой глубине шкафа, и Ханна боится даже прикоснуться к ней лишний раз, зная, что во всем доме для меня не найдется ничего ценнее этих оберток, но вместе с тем… Когда я кладу их в карман снова и снова, когда раз за разом захожу в палату и смотрю в ее пустые — такие красивые и такие пустые — голубые глаза, я понимаю, что ее там нет. Она ушла много лет назад, и если смотрит на меня, то не этими глазами.

В тридцать пять я давно смирился с тем, что она никогда мне не ответит.

В пятнадцать это остается единственным, во что я еще верю.

Комментарий к Травы и призраки

*Долгой жизни. (ирл.)

========== Бабочка ==========

Перья скрипят по пергаменту практически в унисон. На Гербологии этот звук услышишь нечасто, поэтому он куда сильнее напоминает о школьных годах, чем о… прежней работе. О чем-то полузабытом, о тусклом желтом свете горящих в библиотеке ламп и шорохе перелистываемых страниц. Об усталом вздохе сквозь приоткрытые, накрашенные нежно-розовой помадой губы, на которые можно только смотреть.

— Профессор, а как проще всего остановить оборотня?

— Ножом в глаз.

Тишина повисает настолько оглушительная, что в первую секунду кажется, что я действительно оглох. Не будь я преподавателем, честно признал бы, что не сразу решился поднять голову. Потому что со всех рядов на меня теперь смотрят три с лишним дюжины заинтересованных глаз. Ждут продолжения.

— В смысле… Зачем вам это, мистер Уизли?

На соседнем ряду отчетливо звучит ехидный смешок из уст девушки, годами бывшей предметом самых неприличных фантазий одного студента Гриффиндора по фамилии Лонгботтом.

— Я вчера весь вечер пересказывала мамины байки про Сивого. Теперь Ронни боится за свою задницу.

И снова здравствуй… Джен. Знала бы ты, как мне порой не хватает твоих шпилек.

— Мисс Джагсон, я бы попросил вас…

Она щурится, как кошка, слизнувшая всю пенку с молока — яркие малахитовые глаза и сердцевидная форма лица только добавляют сходства с хитрой кошачьей мордочкой, — и складывает розовые от помады губы в виноватую улыбку. Рот, пожалуй, крупноват, но кому из нас было до этого дело? Особенно когда помада из розовой стала ярко-красной, а мы сами — взрослыми мужчинами, наконец научившимися приглашать красивую женщину на танец.

— Простите, профессор. Я больше не буду.

А вы бы помнили, профессор, что это пятнадцатилетняя девушка. И что по ней вздыхаете не вы — вас просто ностальгия замучила, — а вон тот невыспавшийся любитель пропадать в теплицах до самой ночи, сидящий двумя рядами левее.

Вы же не так давно учили ее сына.

— Прости. Я знаю, с ним бывает тяжело, а я… Не подумай, что я давлю на жалость, но я действительно ужасная мать, — у нее дрожат руки, под глазами залегли черные от постоянного недосыпа тени, и я вдруг понимаю, что в ее кудрявых волосах давно уже появилась пара седых прядок. Просто никто не замечает их из-за белокурого цвета волос.

И я ничего не могу с этим сделать.