Читаем Минос, царь Крита онлайн бесплатно

1 Так я сошел, покинув круг начальный,Вниз во второй; он менее, чем тот,Но больших мук в нем слышен стон печальный.4 Здесь ждет Минос, оскалив страшный рот;Допрос и суд свершает у порогаИ взмахами хвоста на муку шлет.7 Едва душа, отпавшая от бога,Пред ним предстанет с повестью своей,Он, согрешенья различая строго,10 Обитель Ада назначает ей,Хвост обвивая столько раз вкруг тела,На сколько ей спуститься ступеней.13 Всегда толпа у грозного предела;Подходят души чередой на суд:Промолвила, вняла и вглубь слетела.Данте Алигьери.Божественная комедия. Ад.Песнь пятая.Порождение медного векаЖить на земле - значит постоянно отращивать крылья.Никос Казандзакис

Бритомартис. (Кносс. За три дня до воцарения Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

С замирающим от волнения сердцем, едва сдерживаясь, чтобы сохранить подобающую царевичам величавость и невозмутимость, ступили мы в Священную рощу подле города Кносса, столицы царей Крита. Неохватные дубы, помнившие, должно быть, еще Золотой век, время правления моего божественного деда Кроноса, обступили нас со всех сторон, как войско титанов. Их ветви сотнями рук сплетались над нашими головами, и косые солнечные лучи пробивались сквозь листву мириадами копий. Мы - сыновья Европы и Зевса, - царевичи Минос, Радамант и Сарпедон, предводительствуемые младшими жрицами Бритомартис, пробирались по едва заметной тропе вглубь рощи, во всем подчиняясь нашим провожатым. Они высокомерно-отстраненно посматривали на нас, гордые своей близостью к Богине, хранительнице Крита, Великой Матери Бритомартис-Диктине.

В этой дубраве совершаются таинства, которые не дозволено видеть мужам. И попробуй мы приблизиться к роще в иной день, думаю, копьё стражницы поразило бы нас без жалости. Но сегодня расправа жриц нам не грозила. Нынче надлежало состояться священному браку богини Крита Бритомартис с новым царем. Наш отчим, богоравный Астерий, сын Тектама, скончался, утомленный годами. Богине предстояло решить, кто более угоден ей в качестве нового мужа и анакта Крита: я, Минос, старший из братьев, средний - Радамант или младший - Сарпедон.

Я страстно желал этой судьбы для себя. Хотя во многом находил Радаманта более мудрым и рассудительным.

"Зевс Эгиох, возлюбленный отец мой, к коленям твоим припадаю! Помоги мне! Ты знаешь, как желанно мне бремя власти, и ведаешь - оно по плечу мне!!!" - безмолвно молил я.

Шли мы довольно долго. Наконец, впереди забрезжил просвет, и вскоре наша маленькая процессия выбралась на поляну, залитую предзакатным солнечным светом. Старшая из жриц, воздев дротик с начищенным, как зеркало, наконечником, поворотилась к нам и повелела:

-Оставайтесь здесь и не смейте удаляться с поляны, доколе не явятся сюда высшие жрицы и не начнется испытание. Помните, гнев богини поразит вас, отважные царевичи, если дерзнёте вы ослушаться запрета грозноокой Бритоматрис!

Я оценивающе глянул на её дротик, а потом на крепкие, загорелые руки. Пожалуй, она могла метнуть оружие не хуже иного юноши. Подчеркнуто покорно опустился на траву. Оглянулся на братьев. Массивный, сутуловатый Радамант тоже сел, обхватив колени, понурив большую, угловатую голову. Мясистые губы его слегка шевелились, кустистые брови хмурились. Но глубоко посаженные маленькие глазки смотрели с холодным спокойствием. Он о чем-то размышлял, и разум его находится далеко от дубовой рощи Бритомартис. Казалось, грядущее испытание Радаманта ничуть не заботит.

Младшему, Сарпедону, на месте не сиделось. Он метался взад и вперед по поляне, то нервно покусывая сорванную травинку, то наматывая на тонкий палец длинную иссиня-черную прядь и раздраженно дергая её. На миловидном большеглазом и большеротом лице застыла плохо скрываемая за улыбкой тревога. Он выглядел, как только что пойманный камышовый кот, запертый в клетке. Вчера мы просидели с ним без сна почти до утра. Я больше молчал. Сарпедон же, без слов понимая, о чём думает старший брат, клялся, что ничуть не желает становиться царем. Это походило на правду. Если в детстве красивая корона и привлекала его, то с возрастом, поумнев и оценив тяжесть царской доли, он утратил всякий интерес к трону, предпочитая веселое и беззаботное времяпровождение богатого и всеми любимого младшего царевича. Но кто знает, как решит Бритомартис?

Тем временем божественный Гелиос почти достиг своего дворца, и густая синева заволокла небо, на поляну спустились лиловые сумерки, окутывая дубовые стволы мягким мраком.

Я подумал, что вскоре, коли судьба и боги будут ко мне благосклонны, смогу породниться с солнечным богом. Ибо по древним обычаям царем становится тот, кто берет в жены вдову или младшую дочь умершего анакта. Но наша мать Европа, дочь Агенора, воплощение Бритомартис на земле, покорная воле Зевса, собиралась передать власть одному из своих сыновей, и не искала нового мужа. Поскольку дочерей у Астерия не было, богоравная Европа приняла в свой дом лаконскую царевну Пасифаю, дочь Гелиоса, зрелую, мудрую и, как говорили, сведущую в древнем колдовстве жрицу. Я верил этим слухам: её родная сестра Кирка, владычица острова Эи, была известной на всю Ойкумену колдуньей, которую боялись многие герои. Хотел бы я знать, такова ли нравом её младшая сестра?

Мои мысли прервало странное пение. Оно шло из глубины рощи. Множество женских голосов тянули заунывно и пронзительно хвалебную песню богине, подыгрывая себе на тимпанах и флейтах. Она раздражала, навевала ужас, кружила голову до приступов тошноты.

Пение приближалось. Я попытался вслушаться в её слова, но и половину не разобрал: женщины трубно выпевали долгие звуки и проглатывали короткие, из-за чего их гимн сливался в бесконечные:

-А-а-а-а!!! У-у-у-у!!!

Вскоре вереница жриц с воздетыми руками, в которых шевелились живые змеи, медленно и торжественно выступила на поляну. Вела их наша мать, царица Европа, земная возлюбленная анакта богов Зевса. Её темно-бронзовая кожа при неверном свете луны казалась почти черной, седые волосы, тщательно завитые и посыпанные золотой пудрой, змеями спадали на плечи и обнаженную грудь. Время не имело власти над ней. Тридцать лет прошло с тех пор, как Зевс похитил молодую царевну из далекого Цура , троих сыновей родила она, и, тем не менее, сохранила маленькие груди, твердые, как неспелые яблоки, и узкие бедра. А талия ее так и осталась по-девичьи тонкой.

Эту крошечную, хрупкую женщину во дворце почитали и боялись все - и мужи, и жены. Даже анакт Астерий, бесстрашный воин, рядом с ней превращался в покорное, как жертвенный агнец, существо. Я не знал более властного и величавого смертного, чем моя мать. И с детства учился у неё умению держаться так, будто был на голову выше любого. Подражал её величественной осанке, тихому, всегда спокойному говору. Добивался божественной, что бы ни случилось, невозмутимости лица. Подолгу, перед зеркалом, повторял её улыбки, взгляды, достойные царя. Не скажу, что уроки давались мне легко. Но я добился своего: выучка взяла верх над горячим нравом. Имея дело со мной, люди довольно скоро забывали о моём маленьком, менее чем в три локтя , росте, хрупкости телосложения и моложавости. И только я знал, что до высот материнского умения держаться на людях мне далеко. Так смертный может подражать божественной стати, но при этом все равно останется всего лишь человеком. Царица Крита испокон веков была воплощением Бритомартис. Но Европа всегда казалась мне самой Гекатой - её покровительницей, спасавшей мать от гнева волоокой Геры, супруги нашего отца. Как и Темная Богиня - мать всякого колдовства, она в моих глазах была прекрасной и ужасной одновременно.

Мать несла в руках небольшую глиняную чашу - киаф с двумя прямыми рожками по краю ручки. Следом за ней шла Пасифая, дочь Гелиоса, будущая Верховная Жрица Крита. И невеста того из нас, кого осенит своей благодатью Богиня.

Царевна выделялась среди низкорослых, черноволосых критских жен - крупная, белотелая, с огненно-рыжими волосами. Казалось, критская одежда была создана специально для неё. Она подчеркивала обольстительность её зрелого тела. Тугая, огромная грудь с торчащими ярко-розовыми сосками призывно колыхалась над корсажем, обтягивавшим удивительно тонкую для таких широких и крутых бедер талию. Юбку и передник жрицы она надела так, чтобы подчеркнуть округлый, как полная чаша, живот. Пасифая скользила по траве по-змеиному легко, призывно покачивая бедрами. На мгновение я забыл обо всем и видел только эту красивую женщину, подобную волоокой Гере, властительной супруге царя богов. И возжелал царевну, как молодой бык корову. Но тут же устыдился охватившей меня животной похоти. Впился ногтями в ладони, чтобы погасить её.

В руках у Пасифаи был тонкостенный каменный ритон в виде бычьей головы. Старшие жрицы, шествовавшие следом, держали в воздетых руках извивающихся живых змей. Молодые - с тимпанами и флейтами - замыкали процессию. Бросив взгляд на их припухшие лица, покрасневшие глаза с неестественно широкими зрачками, я решил, что все они чем-то опьянены. Шепнул об этом младшему брату.

-Они одержимы богиней, - едва слышно отозвался Сарпедон и облизнул побелевшие губы. - Как ты мог помыслить что-либо постыдное и порочащее мудрых жриц?

Может быть. Но я с детства, глядя на возвращавшуюся с таинств мать, считал, что в роще происходит что-то отвратительное и постыдное. И теперь только убеждался в справедливости своих догадок.

Вереница женщин, воздевавших в молении руки к небесам, кружила по поляне, с удивительной точностью повторяя путь ведшей их царицы. Танец их, вопреки моим ожиданиям, оказался прост. Ноги жриц, одновременно поднимаясь и опускаясь на землю, выбивали четкий, единый ритм, похожий на стук сердца перепуганного человека. Одновременно взмывавшие в исступлении к небесам руки со змеями-плетями, казались крыльями. Совершенно невообразимо было, что ни одна из них не сбилась, не нарушила жуткого единства. Они словно обладали общим разумом. Это пугало. Дух мой вскоре был не в силах противостоять ужасу, исходившему от их древнего, женского колдовства. Трепет поселился в моем животе. Я уже не видел отдельных жриц, лишь одну чудовищную, гигантскую гадину, с раздирающим уши шипением проползавшую мимо меня. Чешуя на её жирном теле угрожающе звенела при каждом движении.

Наконец она остановилась, обвив поляну двумя кольцами. Наваждение рассеялось, и я снова видел женщин. В первом ряду стояли старухи со змеями, во втором - флейтистки и девушки с тимпанами. Они всё тянули свою песню. Темп её убыстрялся и убыстрялся.

Европа шагнула вперед. Исступленно запрокинув голову и подняв к небесам чашу, пронзительно-мелодично, как сиринга , многословно воззвала к Великой матери Диктине-Бритомартис. Пасифая, торжественно выступая, подошла к ней. Мать зачерпнула из ритона и разлила в три простых глиняных кубка, услужливо поданных жрицами, какую-то белую жидкость.

-Это священный напиток, отворяющий душу для богов, обнажающий сердца до самого дна!!! - возгласила лаконская царевна. Глаза её с огромными зрачками влажно блестели из-под полуопущенных век. - Вкусите его, о, богоравные юноши, сыновья Зевса! И да дарует вам благая Диктина познание тайн, и пусть её жребий падет на скиптродержца, достойного её любви!

Совершив возлияние, жрицы подошли к нам и заставили каждого выпить из чаши. Я не хотел, чувствуя опасность в этом снадобье, но ослушаться не посмел. Напиток по виду напоминал молоко, да и по вкусу - тоже. Но вскоре голова моя закружилась, и мир стал причудливо меняться вокруг.

Из чащи на таинство с любопытством уставились нимфы и сатиры, деревья засветились в темноте. Женщины продолжали голосить. Под их вопли у матери отросли восемь скорпионьих лап, хвост со смертоносным жалом, а тело покрылось зеленоватым панцирем с редкими волосками. Она воздевала к небу две скорпионьи клешни.

С братьями тоже творилось что-то невообразимое. Шея Сарпедона вытягивалась, голова становилась все меньше, а руки обрастали перьями. Он радостно заклекотал и, всплеснув лебедиными крыльями, взмыл в небеса, сделал пару кругов над поляной и исчез в ночном небе. Радамант с шипением свивал и развивал кольца своего мускулистого, поблескивающего чешуей пестрого змеиного тела и судорожно бил хвостом.

Моя голова тяжелела, а тело наливалось непривычной, чужой силой. Некое существо поглощало меня без остатка, как водоворот. Охваченный ужасом, я, как мог, сопротивлялся его воле, не желая тонуть. Собрав все силы, стремился вырваться, остаться собой - тем же сдержанным, суровым человеком, умевшим сохранять холодный рассудок и беспристрастие. Пытался заставить себя обрести власть над нахлынувшими бешенством и похотью. Куда там! Меня затягивало во тьму этого божества. Шум крови в ушах напоминал морской прибой. Мое туловище, насколько можно было судить, оставалось человеческим, но чужим, покрытым шишковатыми, безобразными мышцами и жесткими черными волосами. Коснувшись руками лица, я ощутил под пальцами бычью морду. Тварь пожирала меня, отнимая рассудок.

Я ждал, что душой моей овладеет Зевс, и к приходу омерзительного чудовища оказался не готов. Цепляясь за остатки угасающего сознания, ещё попытался узнать этого бога. Дивуносойо , сын Персефоны, рассказывал, помнится, что у него может быть бычья голова. Но что общего у этого охваченного гневом и похотью урода с моим очаровательным, ласковым Дивуносойо, которого я знал и любил? О, Посейдон, неукротимый и непредсказуемый, Владыка морей, Колебатель земли, порождающий чудовищ!!!

Тьма поглотила меня.

На свет явилось новое существо.

Слитый воедино бык и человек.

Минос - бык, Мино - тавр.

Чего следовало ожидать, если отец явился родившей меня в облике бычачьем?

Царица повернулась ко мне, угрожающе задрав блестящий смертоносный хвост с крючковатым жалом.

Кровь ярости заливала мои глаза.

Ты ужасаешься, мама?!

Ты всю жизнь учила своих детей владеть страстями?!

Так вот, получай! Это - правда.

Твой напиток отворил мое сердце,

и все, что годами копилось в нем.

хлынуло наружу, как вода в пробоину в днище корабля.

Ты, зачавшая своих сыновей в грязи и похоти!

Теперь-то я вижу твою сущность. Отвратительный скорпион, всегда готовый ужалить исподтишка!