Читаем Миниатюры [СИ] онлайн бесплатно

— Она не могла, слышите, не могла!

Ложечка звякнула о край кружки. Руки дрожат… как у наркомана. И хочется плюнуть и на мальчишку, и на его проблемы, выйти из кафе и забыть. О некоторых вещах лучше не помнить, не думать, тем более — не обсуждать.

— Не сама…

Мальчишка опустил голову. В вазочку с шоколадным мороженным что-то капнуло, и еще раз… образовав коричневатую лужицу.

Плачет. В четырнадцать лет редко плачут. Но у него есть повод.

Серьезный, согласен. Но я тут при чем?

Я протянул через стол салфетку. Он взял, но слез не вытер.

— Я прошу… поймите…

Я все понимаю. А меня кто поймет? Каждый день возвращаться домой и встречать его щенячий, полный боли взгляд. Он ничего не говорит. Больше ничего не просит. Он ждет у подъезда, всегда в одном месте — под старой липой. В любую погоду. Уже неделю, день в день, даже в дождь, он встречает меня у подъезда, провожая печальным взглядом. Почему меня? Почему не кого-то другого? Мало в этом городе частных детективов?

— Вы должны мне помочь…

То же он говорил в офисе неделю назад. Давился словами, пытаясь рассказать о своей боли. Глупый мальчишка, который еще ничего не знает о жизни. И я… холодно ответивший: «Нет!»

Только в душе того же холода не было. Проняла меня та история.

Молчит… И молчание то хуже слов.

Сегодня у подъезда мы оба не выдержали, шагнули друг другу навстречу, заговорили одновременно:

— Нам надо поговорить.

Он тогда смутился, покраснел, а я быстро добавил:

— Тут есть кафе неподалеку. Пойдем?

Кивнул. Шел рядом, не отрывая взгляда от побитого временем асфальта, мял поношенными ботинками кленовые листья.

Так и оказались здесь. В полумраке тихого, полупустого кафе, мальчик с тающим мороженным, взрослый с остывшим кофе, и плачущая парафином свеча между нами.

— Я денег достал… — прошептал он, все так же не поднимая взгляда и вытягивая из кармана белый конверт.

В четырнадцать лет, имея не очень богатых родителей, он достал денег… Где? И, что самое главное, — зачем?

— Спрячь, — смутился я. — Ты понимаешь, дело не в деньгах…

И я говорил правду, дело не в деньгах.

— А в чем?

— Видишь ли…

Дело в том, что я давно расследовал это дело. И да, девочка сама. Сама написала письмо, сама потянулась за таблетками… она тоже имела повод.

— Я понимаю, как тебе тяжело…

— Они все так говорят, — покачал головой мальчик. — Но никто не понимает…

— Я понимаю. — Я старался говорить как можно спокойнее, но он вздрагивал от каждого слова, как он удара. Но хотя бы больше не плакал, и на том спасибо. — Понимаю, что ты потерял друга…

— Она была больше, чем друг, — голос его предательски срывался, пальцы с обгрызенными до мяса ногтями мяли салфетку, и я действительно не знал, что ему сказать. Тем более — как помочь.

— Я ее любил…

А вот это вряд ли. Скорее выдуманную собой же ты и любил.

Положив ложку на блюдечко, я выпил глоток кофе, подыскивая слова. Это надо заканчивать. Но как?

— Что ты в ней любил?

— Она… она была настоящей, понимаете. Она… она так хорошо писала… искренне. Я чувствовал, что она такая как я. Совсем… понимаете? Не, не понимаете… Я… мог читать ее ЖЖ годами…

— Какая она была? — спросил я. — Внешне.

— Не знаю…

— Я знаю.

Я достал из кармана фотографию и бросил ее через стол мальчишке. Он схватил ее, вцепился в глянцевую бумагу, как в круг спасения, и выдавил беспомощное:

— Это не она…

— Не она? — издевающе спросил я. — Ну да, толстовата, не очень красива, в уродливых очках. Естественно, не она.

— Она была такой воздушной…

— В душе.

— Но… но… как? — с каждым словом он повышал голос. — Все равно… она не могла… слышите. Нет! Она не могла написать, что ее никто не любит!

Последние слова он прокричал. В кафе стало тихо. Мальчик сглотнул, вновь покраснел, извинился, и, бросив на стол фотографию, закрыл лицо ладонями и пробормотал:

— Я ее любил.

— Даже такую?

— Пусть… и такую.

Упрямый. Или сумасшедший. Я взял фотографию, повертел ее в руках. Симпатичная. Ее бы одеть иначе, линзы контактные купить, прическу поменять и была бы очень даже ничего. Как на мой вкус.

Но не на вкус этого худого, угловатого мальчишки.

— Она когда написала… Что ее не любят… — шептал он. — Я впервые решился. Написал. Много написал.

— Я видел.

«Я тебя люблю, как ты не видишь? Как могла не заметить… Как?»

Крик души. Тот самый смысл в множестве предложений, всего где-то на страницу. Искренне. Меня даже проняло. Но для девочки было поздно.

— Она не отвечала, а я ждал. Ночь не спал. Все смотрел и смотрел в экран. Думал, что еще чуть-чуть, и ответит. Только надо подождать… чуть-чуть. Я даже в школу не пошел. Дождался, пока ушли родители, вернулся, вновь уселся перед компьютером. А она не отвечала. И на следующий день, и через день… Может, не видела, может, занята… ее никто не любит? Несправедливо… я так… так ее люблю.

Ни черта ты не любишь! В таком возрасте нельзя любить. Тем более того, кого не знаешь. А потом тот комментарий…

«Прости, мальчик, но моей дочери больше нет. Лиза умерла. Это было ее предсмертным письмом. Мне очень жаль… прости…»

— Я… видел…

— Почему? Почему? Сто двенадцать фрэндов…

Правильно, «фрэндов», не друзей.

— А она… она…

В ЖЖ она была милой и любезной. Умела поддержать каждого.

Выслушивала часами в аське чужие жалобы, но никогда не жаловалась сама. Она была смешной, толстой девочкой, которая могла раскрыться только в интернете.

Я посмотрел на фотографию. Какой же теплый у нее взгляд…

Она была страшно одинокой. Не смотря на сто двенадцать фрэндов. Полгода медленно скатывалась в депрессию, а никто даже не заметил. Она умела улыбаться и скрывать свою боль от фрэндов, а родители были слишком заняты. Работали. Домой приходили раздраженные и усталые, а дочери доставались лишь крики.

«Меня никто не любит… Больше не могу. Простите».

— Дайте мне фотографию…

— Зачем?

— Дайте. Пожалуйста.

Я дал. Он схватил снимок, встал и, чуть пошатываясь, пошел к двери.

Она раньше никогда не видела таких шикарных квартир. Толстый ковер скрадывал шаги и идти по нему на шпильках было крайне неудобно. В уютной, обставленной старинной мебелью комнате царил полумрак. Ласково потрескивал за ажурной решеткой камин и только одна вещь была в этой комнате лишней. Он. Уютно устроившись за столом, он погрузился в работу. Мерно пощелкивали клавиши под его пальцами.

— Поиграем? — выдохнула она.

Он оторвался от чуть светящегося в полумраке компьютера, удивленно улыбнулся.

— Ты кто?

— Подарок. — Подошла к столу и закрыла крышку ноутбука. Он сопротивляюще потянулся к компьютеру.

— Мне надо работать…

— Твой хозяин сказал, что ты работаешь слишком много.

Она сделала ударение на слове «хозяин», наблюдая за его реакцией. А ведь даже не вздрогнул. Сволочь. Все думают, что он адвокат… а он всего лишь сволочь на побегушках местной братвы.

— Это теперь так называется? — спросил он после долгой и мучительной паузы. — Ну что же. Поиграем.

Ноутбук исчез в ящике стола, щелкнул замок, вспыхнуло искрами в камине.

— Во что играть-то будем?

Лиза присела на краешек стола, позволила юбке скользнуть вверх, показать обтянутые лайкрой бедра и краешек кружева чулок.

— Может, в карты? В дурака?

— Пусть будет в карты, — его голос предательски хрипел, пальцы теребили галстук, пытаясь ослабить узел. — На что играть-то?

— На раздевание?

Заинтересованно улыбнулся, и личина заработавшегося ботаника с него как-то быстро слетела, сменившись личиной скучающего ловеласа. Многолик. И опасен.

Лиза достала из сумочку новенькую колоду, дернула за красную ленточку, сорвала целлофановую упаковку. Позволила картам рассыпаться по темной глади стола. Так лучше. Она ненавидела этот идеальный порядок. Ненавидела и его улыбку, его постукивающие в нетерпении по столу пальцы.

— Хорошо.

Он чуть поддался вперед, взял в руки колоду, перемешивая.

Тонкие пальцы прошлись по клетчатой, синей рубашке верхней карты, рука протянула Лизе колоду. Трудно как… Вот и руки дрожат… Почему она смотрит на его ухоженные ладони, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза? Она ведь все решила, давно решила.

— Ну же. Бери карты.

О он, напротив, успокоился. Глаза его заблестели в полумраке, на губах то и дело вздрагивала озорная, как у мальчишки, улыбка, пальцы вытаскивали из колоды одну карту за другой, а Лизе сегодня страшно не везло…

Сначала упала с плеч кружевная шаль. На ней, под обжигающим кожу взглядом, последовала блузка с низким декольте.

— Что будем делать, когда совсем проиграешь? — поинтересовался он. Бросил карты на стол, поднялся. Увидев, что он снимает пиджак, Лиза сглотнула и потупилась. — И откуда ты взялась такая? Подарок… — он провел пальцами по ее губам, по шее, по обнаженным плечам, сам расстегнул ее бюстгальтер.

— Не так быстро, — отшагнула от него Лиза.

— Ты начинаешь меня утомлять.

— Ну что же… тогда садись… продолжим… без игры.

Он вернулся в кресло. Под его чуть насмешливым взглядом Лиза попыталась расстегнуть юбку. Но молния заела. Лиза потянула сильнее, рискуя разорвать тонкую ткань. Молния вновь не поддалась. Он насмешливо улыбнулся, но ничего не сказал. Лизе вдруг захотелось все бросить, расплакаться или выбежать за дверь, в ночную июньскую прохладу, только бы не быть здесь, рядом с ним.

— Помочь? — его голос отрезвил, успокоив страх. — От кого такой подарочек-то?

— А тебе не все ли равно?

— Нет, — холодно ответил он. — Хочу знать, у кого столь паршивый вкус. Я люблю профессионалок, ломать новеньких и зеленых это, знаешь ли, не мое. Это больше Макса дялка. Может, для него и подарочек, м? Тогда выпорю гада… я предупреждал, что сегодня хата занята.

Молния поддавалась, юбка скользнула вниз, рука многократно повторенным дома движением скользнула на внутреннюю сторону бедра, выхватила из кобуры пистолет. Хоть это получилось. Слава Богу. А теперь осталось только выстрелить.

— О как! — в его голосе не было страха, лишь издевка. — Кто заказал?

По позвоночнику скатилась капелька пота. Руки дрожали от напряжения. Зачем она его слушает? Надо только шевельнуть пальцем, чуть-чуть… и все закончится. А вместо этого объясняет… дура!!!

— Никто.

— Значит, месть…

— А если и так?

— Я тебя не знаю…

— А Олега Осовича знаешь?

Он замолчал, задумавшись.

— Брат?

— Жених…

— Ничего вы, бабы, не понимаете.

Роковое движение получилось как-то само. Звук выстрела показался оглушительным…

Он как-то обмяк, откинулся на спинку кресла и по белоснежной рубашке начало растекаться красное пятно. Перед глазами потемнело. Лиза отбросила теперь ненужный пистолет, упала на колени, обхватила голову руками и тихонько завыла… Больно-то как. Зачем? А гроб Олежки — зачем? А его труп на остановке?

Чужой, страшный… И сладкий запах жасмина, от которого Лизу теперь всю жизнь мутить будет. А потом срывающийся в трубку голос, тихое «Спасите», вой сирен и пустые, ничего не значащие слова.

— Говорил я Олегу, не лезь, да разве он послушает? — причитал на похоронах Макс. — Они ребята серьезные.

— Кто — они?

— И ты туда же? — в ненормальных, с сузившимися зрачками глазах Макса плескался страх.

— Кто они?

Смотрела на Макса, а в ушах звучал голос Олежки: «Не понимаешь, ничего ты не понимаешь. Они Макса испоганили… Брата… я должен узнать кто… Отомстить.»

А потом обжигающее одиночество. Попытка жить дальше, когда дальше жить не получается. Ледяная маска на лице, холодно улыбающиеся губы. «Ты так быстро оправилась», — упрек в уставшем голосе Олежкиной матери. «Ты не совсем оправилась,» — тихое, шипящее утверждение в словах Макса. Холод заветного ключа в ладони. «Ты можешь отомстить, если хочешь…»

— На меня смотри! — Лиза вздрогнула. Неужели не убила? А ведь не убила же… Вот он, стоит над ней, прижимает к плечу быстро намокающий шарф. Целится в нее из ее же пистолета. Ну и пусть.

— Говорил же, бабы — дуры. Проверять надо, куда стреляешь. И добивать сразу. Но поздно рыпаться-то, дорогая. Зачем концерт устроила? С картами?

— Я думала… отвлечь.

— Отвлекла, факт. Я дурак и расслабился. Не думал я, что такая рохля меня грохнуть попробует.

Лиза промолчала, опустив голову. Убьет? Пусть. Убийцей быть так сложно… оказывается. И жить с этим, наверное, сложно.

Пусть даже убила такую сволочь, как этот…

— Ключ откуда взяла?

— Макс дал…

— Макс дал, — передразнил ее, передернувшись от боли. — Совсем от наркоты крыша поехала. А я ведь ему говорил, что убивать не все могут. Я — могу. Он — тоже. Ты — нет.

— Макс не убивал… — безжизненным голосом сказала Лиза.

— Думаешь, я твоего Олега? А нафиг мне? Макс со страху и прихлопнул. Если тебе легче, я с ним тоже церемониться не буду.

Церемонился, факт. Друг детства, как-никак. Но есть вещи, которые я не прощаю. Тебе вот тоже не прощу. Скажи спасибо, что умрешь быстро. Максу так не повезет.

— Обещаешь? — она вдруг зауважала этого адвокатишку. Его не убивать надо было… а просто прийти и поговорить… сдать Макса. Но теперь уже поздно.

— Обещаю.

На этот раз выстрел был тихим…

— Оля, это легко! Я тебе помогу, не бойся.

Превращение прошло безболезненно. Все вдруг увеличилось, краски исчезли, и осталась только я — муха…

— Оля, вперед! — звучал в голове голос Лены. — Выше! Не бойся!

Я подчинялась. Летела по подсказке Лены, слушала ее подбадривание и… Паутина.

— Лена! — позвала я.

Ответа не было.

Я осторожно попробовала вытянуть из липкой нити крыло, но попала туда другим… потом обеими лапками. В брюхе похолодело.

Что-то, вроде человеческое, говорило — двигаться нельзя. Но глупое и мушиное орало обратное. И я подчинилась. Мушиному.

Замахала крыльями, забилась в паутине.

— Лена, помоги! — кричала я.

Лена не слышала. Почему?

Нельзя биться, шептал разум. Вырывайся, орала муха. Я рвалась… Еще. Еще! Сильней! Ну же! Еще немного! Рвись! Рвись, проклятая паутина! Рвись же!

А вот и хозяин. Паук, огромный и страшный. Медленно приближается. Не спешит. Не голоден?

Не сдаваться! Бейся! Шевели крыльями… Ну же, ну! Еще немного… паук… Боже, какой страшный. Боже, услышь меня! Не буду больше ведьмой, прости! Рвись же паутина, рвись… рвись… прошу…

Мухи не умеют плакать. Не умеют бояться. Это неправда. И паук — неправда. И паутина — неправда. И смерть — неправда. Не хочу умирать… Рвись, проклятая!!! Ну же, ну! Давай, Олька, бей крыльями! Бей! Лапками помогай! Рвись… рвись… сил нет…

Бесполезно… Рвись!!! Не могу больше, не могу… Паук уж близко.

Одна из мохнатых лап коснулась моего брюшка. Я хотела закрыть глаза, но век у меня не было! Я могу только смотреть…

Вот он поднимает брюхо, прицеливается…

Уйди, гад! Я человек! Пауки не едят людей! Уйди!!! Слушай меня! Я сильнее! Вот сейчас перестану быть мухой и тебя одним пальцем! Уйди… пожалуйста, уйди…

Паук не слышал. Мухи не умеют говорить. И плакать не умеют.

И глаза закрывать. И молить… молиться… ничего не умеют. И я не умею.

Укол. Больно. И все равно…

— Не стоило отбивать у меня парня, — услышала я голос Лены.

— Будешь умирать медленно, мучительно…

На берегу Темной реки тихо и спокойно. Опускается на воду красноватое солнце, свет его озаряет мягкие, ласковые волны, красит золотистый песок уютом, проникает в душу, чаруя и завораживая… Даруя тепло, озаряя радостью…

— Жанна!

Его руки ласково обнимают за талию, дыхание щекочет шею, поцелуй находит губы. Сладко, душно, беспокойно. Страсть уносит, как течение листик, подчиняет, гладит душу волнами, заливает золотом и выплескивается наружу, на него, на любимого!