Читаем Миндаль онлайн бесплатно

Алекситимия, или неспособность к выражению чувств — расстройство эмоциональной сферы, впервые описанное в 1970-х годах. Известно, что алекситимия возникает в случае неспособности ребенка пройти в детстве стадии эмоционального развития вследствие перенесенной психологической травмы либо если ребенок родился с недостаточным размером миндалевидного тела. В последнем случае человек теряет способность испытывать эмоции, и прежде всего — чувство страха. Однако современные исследования утверждают, что такие чувства, как страх или волнение, могут нарабатываться в процессе тренировок. Это произведение, описывающее алекситимию, хотя и основано на реальных фактах, тем не менее содержит элементы художественного вымысла.

Пи Джей Нолан является вымышленным персонажем.

Описание динозавров взято из книги детских рассказов «Динозаврики, сюда!»[1] Бернарда Моста («Пирёнсо», 2003). Результаты научных исследований показывают, что реальный размер этих динозавров может отличаться от указанных.

Короче, это будет рассказ о том, как такое чудовище, как я, встретило другое чудовище. Но я и не подумаю сейчас вам рассказывать, чем все закончится, трагедией или фарсом. Во-первых, потому что, как только вы узнаете конец, вся история тут же станет неинтересной. Отсюда же и во-вторых: так хоть ненамного увеличится вероятность того, что вы будете сопровождать меня в этом рассказе. Ну и в-третьих, в качестве последней отговорки могу сказать, что на самом деле ни вам, ни мне, да и вообще никому и никогда не понять, комедией или трагедией была эта история.

В тот день один человек был ранен, шестеро погибли. Первыми жертвами стали мама и бабуля. Потом студент, который пытался остановить того мужчину. После студента — двое взрослых дядек, лет по пятьдесят, стоявших в голове колонны Армии спасения, плюс еще один полицейский. И в конце — сам убийца, мужчина, который в качестве последней цели той безумной резни выбрал себя. Он вонзил нож глубоко в свою грудь и, как и его жертвы, к приезду скорой помощи уже не дышал. А мне оставалось лишь наблюдать за этой сценой, развернувшейся прямо перед моими глазами.

Не испытывая при этом никаких эмоций. Впрочем, как и всегда.

Впервые это случилось, когда мне было шесть лет[2]. Симптомы проявлялись и до того, но только в шесть это всплыло на поверхность. Хотя мама думала, что это произойдет раньше. А может, она замечала, но просто не обращала внимания? В общем, в тот день мама не пришла забирать меня из детского сада. Как я потом узнал, она впервые за долгое время (точнее, впервые за несколько лет) отправилась к папе. Протирая обветшалую стенку, где хранилась траурная урна с прахом, она говорила, что теперь перестанет все время вспоминать его, не потому что хочет встретить новую любовь, а потому что пришло время. И в тот момент, когда мама признавалась, что их любви конец, она совсем забыла про меня — нежданного посланца той самой ребяческой любви.

Когда в детском саду больше никого не осталось, я спокойно и неторопливо вышел на улицу. В свои шесть я знал лишь, что наш дом находится где-то за пешеходным мостом. Я поднялся на мост и свесил голову за парапет. Внизу по дороге с фырканьем скользили машины.

Внезапно я вспомнил одну штуку, которую где-то видел: я набрал полный рот слюны и прицельно плюнул, норовя попасть в проезжавшую внизу машину. Но в итоге плевок даже не долетел до земли, его просто разнесло ветром по воздуху. Я внимательно отследил его судьбу и плюнул еще несколько раз, но в итоге доплевался лишь до того, что у меня закружилась голова.

— Ты что это там делаешь? Фу, гадость какая!

Подняв голову, я увидел, как проходившая мимо женщина бросила на меня гневный взгляд и точь-в-точь как машины внизу проскользила дальше. Я снова остался один. С моста вниз спускалось несколько лестниц, они вели в разные стороны, и я не знал, какое направление выбрать. Пейзаж и слева, и справа казался абсолютно одинаковым — серым и холодно-чужим. Услышав над собой шум голубиных крыльев, я поднял голову и двинулся вслед за птицами.

Я прошел уже довольно много, когда понял, что иду не туда. Как раз недавно мы в детском саду учили песенку «Шагай вперед!». В ней пелось о том, что Земля круглая и если идти вперед не останавливаясь, когда-нибудь вернешься домой. Поэтому я упорно продолжал шагать вперед на своих коротеньких неуклюжих ножках.

Широкая улица постепенно превращалась в маленький переулок, по обеим сторонам которого виднелось все больше старых домов. Здесь даже присутствия людей не ощущалось. На ветшающих бетонных стенах там и сям красным были написаны непонятные цифры и надписи вроде «Пустующее здание»[3].

Внезапно я услышал, как кто-то тихо вскрикнул: «А!» А может, это было не «А!», а «О!». Или даже «А-а-а-а-а-а!». Уже не скажу. Точно помню, что вскрик был тихий и короткий. И я пошел на него. По мере того как я приближался, крик превратился в «Ы!», а потом в «И-и-и-и-и-и-и!». Раздавался он из-за угла. Я не мешкая туда свернул.

На земле лежал ребенок. Трудно было понять, сколько ему лет, было ясно лишь, что это мальчик. Над ним как заведенные туда-сюда мотались черные тени. Ребенка били. И те короткие вскрики принадлежали не ему. Это было что-то вроде хаканья, возгласов при ударе, которые издавали окружавшие его силуэты. Они плевали в него и пинали. Только потом я понял, что это были просто подростки, школьники, даже не из старших классов, но в тот момент они мне представлялись огромными длинными тенями взрослых людей.

Похоже, били лежачего уже давно: тот уже не мог ни сопротивляться, ни даже кричать. Его просто мотало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Один из нападавших, словно завершая композицию, добил жертву, рубанув ногой в бок. После этого они разошлись. Все тело мальчишки было залито кровью, словно его тоже расписали алой краской. Я подошел к нему поближе. Похоже, лет ему было больше, чем мне: на вид где-то одиннадцать-двенадцать, то есть старше меня в два раза. Но мне бы даже не пришло в голову признать в нем старшего, потому что выглядел он совсем как ребенок. Дышал он мелко и часто, как новорожденный щенок, грудь почти не приподнималась. Было понятно, что состояние у него ужасное.

Я снова шмыгнул за угол. Вокруг по-прежнему не было ни души, лишь красные цифры на обшарпанных серых стенах мелькали перед глазами. Еще немного поблуждав, я наконец увидел какую-то лавчонку. Отодвинув дверь в сторону, я зашел внутрь и обратился к хозяину лавки:

— Дяденька!

По телевизору шла «Семейная телевикторина»[4]. Мужчина смотрел передачу, похихикивал и, похоже, не слышал, как я его звал. Одной из участниц заткнули уши, и она должна была по движению губ понять, что ей говорят. Было задано слово «мандраж». Сам не понимаю, почему оно так запало в память, ведь я тогда еще не знал, что оно означает. Девушка никак не могла его угадать, вместо этого все время выдавала какие-то другие смешные, нелепые варианты, от чего зрители в зале, да и владелец лавки покатывались со смеху. Наконец время на ответ вышло, и женская команда проиграла раунд. Дядька у телевизора аж причмокнул губами от огорчения. Я снова позвал его:

— Дяденька!

— А? — Мужик наконец повернулся ко мне.

— Там в переулке человек прямо на земле лежит.

А он в ответ лишь бросил безразлично:

— И чё? — и устроился поудобнее. На экране как раз задавали решающий вопрос: баллов за него давали так много, что можно было переломить ход всей игры, поэтому обе команды настроились на серьезную схватку.

— Ну он же там, наверное, и умереть может. — Я протянул руку к конфетам, аккуратно разложенным на прилавке.

— Да ну?

— Ну да.

Хозяин наконец посмотрел мне в глаза:

— Что-то ты как-то слишком спокойно о таких вещах говоришь. Не учили, что обманывать нехорошо?

Я на некоторое время замолчал, подбирая слова, которые могли бы его убедить. Но я был еще маленький и слов знал не очень много, поэтому в голову не пришло ничего более убедительного, как просто повторить только что сказанное:

— Он там умереть может.

Я постоянно думал о парнишке, валяющемся на холодной земле. Я думал о нем, когда хозяин лавки звонил в полицию. И пока он ждал финала передачи. И когда, не в силах больше смотреть, как я без конца перебираю карамельки, он сказал мне убираться вон, если нет денег их купить. И пока полиция неспешно добиралась до места. Я все время думал о нем. В общем, к тому моменту, когда избитого нашли, тот уже не дышал.

А главное — мальчишка оказался сыном того лавочника.

В полицейском участке меня усадили на скамейку, и я тут же принялся болтать ногами, еще не достающими до земли. От движения качающихся ног появлялся холодный ветер. Был уже поздний вечер, стемнело, и мне хотелось спать. И когда я уже начал проваливаться в сон, дверь распахнулась и в участок влетела мама. Увидев меня, она вскрикнула и прижала мою голову к себе так сильно, что даже стало больно. Не успели мы порадоваться, что наконец друг друга нашли, как дверь участка снова резко распахнулась и внутрь завели хозяина лавки: его под руки поддерживали двое полицейских. Лавочник плакал навзрыд, лицо его было все залито слезами. Теперь он выглядел совсем не так, как когда смотрел телевизор. Он как подкошенный рухнул на колени, начал трястись и неистово колотить кулаками по полу. Внезапно он выпрямился и заорал, тыча в меня пальцем. Я не очень хорошо понимал, что он говорил, но общий смысл был вроде такой:

— Если бы ты говорил нормально, его бы успели спасти.

— Да он же дошколенок еще, что он там понимает. — Стоящий рядом полицейский с трудом поднял лежащего ничком мужчину.

Мне было сложно согласиться с упреками лавочника. Я-то как раз говорил нормально: не смеялся, в истерике не бился. Так что понятия не имел, за что он меня ругает. Но в шесть лет словарный запас не очень велик, и сформулировать свой вопрос я бы все равно не смог. Поэтому просто молчал. Но вместо меня на мужика накинулась мама. На некоторое время полицейский участок превратился в поле брани между отцом, потерявшим своего ребенка, и матерью, нашедшей своего.

Вечером того дня я, как обычно, играл с лего. Вообще-то из кубиков нужно было собрать жирафа, но если жирафу загнуть шею, получался слон. Мама внимательно осмотрела меня с ног до головы.

— Сынок, тебе не было страшно?

— Не-а.

Непонятно каким образом, но слухи о том, что я не моргнув глазом смотрел, как человека забивают до смерти, моментально разлетелись по округе. И с тех пор со мной начали постоянно происходить события, которые заставляли маму волноваться.

Как только я пошел в школу, проблемы стали нарастать. Однажды я возвращался с уроков домой, и девчонка, которая шла передо мной, споткнулась о камень и упала. Растянувшись на земле, она загораживала мне проход, поэтому я просто стоял и ждал, когда она поднимется, по ходу дела рассматривая на ее затылке заколки с Микки-Маусом. Но девчонка не вставала, только плакала. Внезапно появилась мама той девочки, поставила ее на ноги, после чего посмотрела на меня и неодобрительно поцокала языком:

— Твоя ж однокашница ушиблась, ты бы хоть спросил, все ли с ней в порядке! Я думала, это просто слухи, но с тобой, оказывается, и в самом деле что-то не так.

Я не нашелся что ответить, поэтому стоял с закрытым ртом. Дети, прознав, что что-то произошло, начали собираться вокруг. У меня в ушах зудел их шепоток. Они вряд ли что-то понимали, просто стали эхом повторять слова той женщины.

На этот раз меня выручила бабуля. Она, как Чудо-женщина, появилась из ниоткуда и словно перышко подняла меня на руки.

— Вы думайте, что говорите! Ну не повезло, споткнулась девчонка, упала, зачем других-то винить?

Ну и про остальных не забыла, прикрикнула на детвору хриплым голосом:

— А вы чего уставились? Развлечение себе нашли, дурачье?

Когда мы достаточно отошли от толпы, я поднял голову и посмотрел на бабулю: губы у нее были обиженно сжаты.

— Ба, а почему люди говорят, что я странный?

Бабуля раскрыла плотно сжатый рот:

— Потому что ты особенный! Люди вообще не любят тех, кто чем-то отличается от них. О-хо-хо, чудовище ж ты мое милое!

Она прижала меня к себе так, что чуть ребра не хрустнули от ее объятий. Бабуля и раньше иногда называла меня чудовищем. Вообще-то слово это уничижительное, вот только ей так не казалось.

По правде говоря, я не сразу понял, почему бабуля подобрала именно это слово для детского прозвища. Чудовища из книжек были не особенно милыми и красивыми. Точнее даже так: то, что в принципе не могло быть милым и красивым, называлось чудовищем. Так почему ж бабуля называла меня милым чудовищем? Позже я узнал значение слова «парадокс», когда соединяются противоположные понятия. Но даже тогда меня сбивало с толку, на каком слове она делала акцент: на «чудовище» или на «милом»? Как бы то ни было, поскольку бабуля сказала, что это она меня так любя называет, я решил ей поверить.

Мама, едва услышав от бабули рассказ о девочке с Микки-Маусами, пустилась в слезы:

— Я же знала, что это начнется… Но не думала, что так рано…

— Перестань! Хочешь попричитать — иди к себе в комнату, закройся и причитай сколько влезет!

От такой внезапной выволочки мама перестала плакать, со злостью взглянула на бабушку, а потом разрыдалась еще сильнее.

«Тц-тц-тц» — бабуля поцокала языком, неодобрительно покачала головой, глубоко вздохнула, издав громкое «ф-ф-фух!» и безразлично уставилась в потолок. Сцена привычная при их общении.

«Я же знала, что так будет», — судя по этим словам, история у маминых переживаний была давняя. Потому что почти с самого рождения я отличался от других детей. Знаете чем?

Я не улыбался.