Читаем Михаил Коцюбинский онлайн бесплатно

— Ах, да оставьте меня, наконец, в покое, — притворно сердится бабушка, когда мы, дети, докучаем ей просьбами рассказать о детстве отца. Нас интересует все: и где он жил, и как учился, и по каким селам и городкам колесил со своей семьей.

Бабушка продолжает отнекиваться, ссылаясь на дела, но по ее лицу мы видим, что она уже согласна и ждет только, чтобы мы еще хорошенько ее попросили. Мы целуем бабушкины руки с пожелтевшими от табака пальцами, обнимаем сгорбленные плечи.

Она уже старая, наша бабушка. А в молодости до чего же была хороша! Тогда ее величали не Гликерией, а по-польски — Луцею. Со старинной фотографии на нас глядит бледное, тонкое лицо, на губах легкая улыбка. Ласковые и чуть усталые глаза. Прическу украшают шелковые белые лилии. Темное платье с белой гофрированной бертой у выреза на груди облегает стан.

…Не в силах противостоять нашей ласке, бабушка соглашается.

— Ах вы, шалуны… милые вы мои! Ну уж ладно, слушайте…

Она откладывает в сторону шитье, а мы устраиваемся на широкой балконной скамье, затененной сплошной стеной винограда. Бабушкин пестунчик — Ромця — садится на маленькой скамеечке у ее ног.

Речь у бабушки колоритная, красочная. В Чернигове когда-то говорили, да и сейчас кое-где говорят на диалекте, в котором сказывалось влияние белорусского и русского языков. Но бабушкин говор был чище и правильнее, хотя в нем и проскальзывали полонизмы — молодость бабушки прошла на Подолии. Свой рассказ она пересыпала пословицами, прибаутками и такими явно польскими словами, как пательня, поренчи, деки, умбрелька, праженя, смаженя. Тех, кто был ей не по нраву, она неизменно величала: «кавалер с крулевской псарни».

…Гликерия Максимовна родилась в 1837 году в культурной семье. Мать ее — польская шляхтянка, а отец — Максим Абаза — офицер в чинах, сосланный в Винницу из Петербурга за какие-то офицерские провины. Впоследствии, в чине генерала, он доживал свой век в Тульчине[1]. Максим Абаза вел род от молдавских господарей, владел пятьюдесятью десятинами земли вблизи станции Абамеликово (между Вапняркой и Котовским). В Виннице он приобрел земельный участок на Замостье, назвал его Абазивка и построил дом для своих детей — Андрея, Александры, Марии и Гликерии. Впоследствии эта усадьба была дана Гликерии Максимовне в приданое.

Бабушка получила светское воспитание, хорошо владела польским языком. Она считала себя дворянкой и родственницей сенатора Н. С. Абазы — члена Государственного совета в Петербурге, о чем неоднократно вспоминала, советуя среднему сыну обратиться к знатному родственнику за протекцией[2].

В лучшие времена своей жизни она «одевалась с шиком, в церковь ходила в черных дорогих платьях с длиннейшими шлейфами, задавала тон, держала себя солидно… А на банкетах действительно выделялась среди окружающих, выглядела как настоящая королева»[3].

В 1863 году Гликерия Максимовна вышла замуж за вдовца Михаила Матвеевича Коцюбинского 1826 года рождения — нашего деда. Первая его жена — сестра заседателя Винницкого суда Олимпиада Андреевна Рыбицкая — прожила с ним недолго, оставив двух малолетних детей: Марию и Софью.

Коцюбинские происходили из старинного украинского рода. В нашей семье хранился документ — выписка из протокола депутатского дворянского собрания Подольской губернии от 28 февраля 1832 года, написанная по-польски на двух гербовых листах, где говорилось, что Матвей Коцюбинский (наш прадед) получил эту выписку из протокола дворянского собрания, постановившего о приобщении к дворянству всех его восьми сыновей (Антона, Андрея, Александра, Михаила, Анания, Петра, Николая и Владимира), и что род наш записан в 6-ю часть родовых книг, в которых перечисляются дворянские роды, доказавшие свое происхождение за 300 лет до составления дворянских грамот[4].

Как видно, этот документ не распространялся на следующее поколение Коцюбинских; по сословному положению мы принадлежали уже к мещанам. Но бабушка продолжала гордиться своим происхождением, хотя отец с матерью и относились к ее притязаниям весьма иронически.

О буйном нраве пращура Коцюбинских — униатском священнике Федоре Коцюбинском — в семье сохранились воспоминания, близкие к легенде. Мы, дети, с замиранием сердца слушали рассказы бабушки о его похождениях, которые были зафиксированы также в материалах истории православной церкви. Одна из записей гласила, что «23 декабря 1773 года Федор Коцюбинский, будучи в то время священником в селе Вишновцы, вместе с униатским деканом Иваном Разворовичем захватили церковь в селе Бортники, где правил службу православный священник Илья Павлюковский. Они отняли у Павлюковского евангелие, оттолкнули от престола, сняли антиминс, спрятав его в книгу. Учинивши погром на жертвеннике, Федор Коцюбинский в довершение угостил схизматика Павлюковского «поносными словами». Только солдаты карабинерского полка смогли вновь вернуть церковь в лоно православия. Но рьяный униат Коцюбинский не успокоился. В ночь под 24 декабря он напал на дом того же Павлюковского и, вооружившись топором, пытался отбить церковь, но не успел и вынужден был оставить село Бортники»[5].

Сын его Матвей Федорович (1780 года рождения) не в пример отцу был спокойного нрава. Он перешел в православие и, когда ему исполнилось двадцать восемь лет, получил в селе Нестеровцах в восьми верстах от Дунаевец православную парафию. Это было в 1808 году. Матвей Коцюбинский прослужил в этой парафин сорок два года. Умер он 5 июля 1850 года. Погребен там же, возле церкви.

Такова родословная молодой четы Коцюбинских. 5 сентября (по старому стилю) 1864 года в Виннице у них родился первенец — Муся, как бабушка ласково называла нашего отца. После него появились на свет еще четверо: Лидия, Хомка, Леня и Ольга.

Дед был веселый, живой, добрый, но вспыльчивый. Служил он мелким чиновником. На двадцать пятом году жизни получил чин коллежского регистратора, о чем был издан указ от 16 февраля 1855 года, а позже дослужился до титулярного советника. Должности он занимал небольшие: волостного писаря, деловода мещанской управы и в конце служебной карьеры был третьим помощником волостного писаря. Стремясь устроиться на работу получше, дед просил своих знакомых написать ему «чувствительное прошение», в котором ссылался на свою «плачевную долю». О доле этой можно судить по размеру пенсии — 7 рублей 32 копейки в месяц, которую Черниговское казначейство выплачивало бабушке после его смерти.

Семья Коцюбинских отличалась радушием и хлебосольством. Часто приглашали к себе лирников, бандуристов, угощали их и слушали печальные старинные украинские песни. Желанным гостем был слепой лирник Куприян. Как вспоминает Коцюбинский, в девять-десять лет он и сам стал сочинять песни по образцу народных, а в двенадцать написал даже большую повесть из финской жизни на русском языке.

К празднику в семье белили хату, расписывали красной и синей глиной пол, рисовали петушков на печи. Праздники по традиции оформляли с той простотой и наивностью, которая свойственна старосветским людям. В сочельник обеденный стол устилали душистым сеном и покрывали чистой скатертью, посредине клали паляницу в виде запеленатого ребенка. За стол садились, как только на небе загоралась первая звезда. Ели юшку из соленой рыбы, кутью из пшеницы и узвар с фигами. В первый день рождества пели колядки. На Новый год посевали в хате пшеницей, чтобы хлеб родил, чтобы жилось богато, а на масленицу мастерили так называемые колодки с подарками и на разноцветных лентах вешали их знакомым парубкам на плечо, за что непременно следовал выкуп орехами или сластями.

«…Этот свят-вечер, маланки, эти колядки и щедривки имеют для меня особое значение, будят во мне воспоминания счастливых детских лет, веют поэзией давних доисторических времен…» — писал Михаил Михайлович позже своей невесте Вере Дейше в новогоднюю ночь кануна 1896 года.

Детские годы писателя проходили в Виннице в атмосфере любви и забот. Няня Хима ухаживала за ребенком, мать не чаяла в нем души.

Но вскоре все стало совсем по-иному.

Не потерпевший лихоимства начальства дед в 1874 году лишился работы, и Коцюбинские были вынуждены переехать в город Бар. Скрепя сердце деду пришлось согласиться на должность полицейского смотрителя, другой службы не было, а надо было жить и учить подрастающих детей.

Семья поселилась в домике купцов Штоков, расположенном вблизи городского сада и развалин старинной крепости. Муся часто бродил у крепостных стен, притягивавших его своей таинственностью. Здоровьем он отличался слабым и потому вначале занимался дома с учителем, а осенью 1875 года поступил в третий (последний) класс городской народной школы в Баре.

По воспоминаниям современников был он «сосредоточен и серьезен не по годам. Учитель никогда не наказывал его, не бил линейкой по рукам, не ставил на колени. К товарищам он относился хорошо, ко всем одинаково внимательно, не делая различия между евреями, русскими, поляками»[6].

Темные, слегка вьющиеся волосы зачесаны набок, одевался неизменно скромно, но всегда со вкусом: курточка с белым воротничком и манжетами, короткие штанишки, ботинки на пуговках. Все это резко отличало его от неуклюжих поповских недорослей.

В большом почете в семье Коцюбинских были книги. Часто читали вслух. «Сон», «И мертвым и живым» Тараса Шевченко все знали наизусть. Из русской литературы отдавали предпочтение Некрасову.

Михаил Матвеевич не ужился и на новом месте, и семейство продолжало колесить по Подолии..

Воспоминания бабушки об этих переездах вызывали в нашем воображении местечковые повозки — балагулы с дребезжащими во время езды старыми ведрами. Трясясь по ухабистым дорогам, они везли нехитрый скарб Коцюбинских. На передке дремлет коренастый замусоленный балагульщик. Сонным голосом он изредка покрикивает на своих кляч. Когда изнуренные зноем лошади останавливаются, возница просыпается и начинает, звонко щелкая, отчаянно махать кнутом.

Наконец короткая передышка у колодца. Пока поят лошадей, путники могут выйти из повозки, размять ноги. Дно деревянного ведра, прикрепленного к колодезному журавлю, глухо ударяется о холодную воду. Наполнив ведро до краев, выливают воду в деревянный желоб. С мягких лошадиных губ прозрачными каплями стекает вода. Вокруг колодца сыро. Трава местами вытоптана. Высокая раскидистая верба защищает путников от солнца. Только шустрый мальчик с бледным лицом не прячется в тень. Он всюду заглядывает, его интересует любая мелочь.

— Муся! — окликает его мать. — Муся, пора!

И снова гремят старые ведра, «вьокает» возница, и, отгоняя назойливых мух, машут хвостами лошади.

Вот и городок. Повозка въезжает под своды постоялого двора, и усталые дети попадают под своеобразный навес, там в самый сильный зной — прохлада и полумрак. Пахнет луком и гусиным смальцем: хозяева готовят ужин. Из конюшни, где смачно похрустывают сеном взмыленные лошади, тянет запахом конского пота.

Навстречу приезжим выходит хозяйка. Она в платке, завязанном под подбородком и аккуратно заложенном за уши. Длинная юбка подоткнута. Ноги в белых чулках обуты в домашние туфли без каблуков. Она готовит путникам постель из перин и грязных, засаленных подушек.

Приходилось ночевать и в поле, под копной сена, и под ветвистым дубом. Хорошо еще, если ночь была теплой. А каково в дождь, ненастье, когда леденящие струи стекают за ворот?

…После окончания школы осенью 1876 года Муся поступил в первый класс шаргородского духовного училища вблизи Бара; далеко отпускать своего любимца Гликерия Максимовна не решалась. Устроили Мусю на частной квартире Викуловой. Мать часто приезжала к нему, привозила гостинцы.

Семья Коцюбинских между тем продолжала свои странствия. Недолго задержавшись в селе Кукавке, где Михаил Матвеевич получил должность волостного писаря, она летом 1879 года переезжает в Шаргород в надежде обосноваться здесь более прочно. Вначале остановились в доме Сангушко, а затем поселились у столяра Рогульского. Положение было не из легких. Михаил Матвеевич долго оставался без работы, а скромных доходов от «пансионата» (Гликерия Максимовна вынуждена была держать квартирантов-учеников) едва хватало на то, чтобы учить Мусю.

Схоластическая наука, сухие и жесткие предписания духовного училища угнетали мальчика. Он тянется к старшим товарищам, ему интересны их разговоры и споры. Он читает Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Проявляется в эти годы и литературное дарование будущего писателя.

Первым оценил склонности своего ученика к литературе преподаватель русского языка шаргородского училища Павел Северинович Дложевский. Прочтя в учительской своим коллегам школьную работу Коцюбинского, он воскликнул: «Это будущий писатель, будущий поэт, господа!»

В семье Коцюбинских увлекались любительским театром. В черниговском музее писателя хранится фотография, где отец снят в театральном костюме. Бабушка рассказывала нам, что он играл роль Человеческой совести в пьесе, написанной им самим по мотивам песен и дум времен казацко-крестьянских восстаний.

У Муси с детских лет было сильное влечение к природе. Он любил лежать на берегу реки и глядеть в небо. Его занимали облака, вечно живые в вечном движении. То как бы «…неслись возмущенные толпы, черные от гнева, грозные, с ревом, с грохотом ружей, со вспышками бомб, с багряными флагами». То «радостно и легко плыли веселые стайки в белых и синих воздушных покрывалах, нежные девушки, пышные женщины, розовые дети…».

А в лесу «…над головой причудливо сплетались сучья — клубки желтых змей, качались лохматые ветви, будто зеленые кресла, в которых отдыхало солнце…».