Читаем Microsoft Word - VK Chapter 1.doc онлайн бесплатно
Дмитрий Глуховский
БУДУЩЕЕ
Глава I
Горизонт
Черный зал с высоким потолком; и стены, и потолок не крашены, а
словно закопчены. Пол завален всевозможными отбросами, сложенными в
огромные кучи.
Темнота в зале замешана на смраде, воздух густой и неподвижный.
Здесь нет ни освещения, ни вентиляции: люди не должны тут появляться, им
тут делать нечего.
Но они тут: восемь человек в странных одеждах с капюшонами, вместо
собственных лиц – одно на всех, чужое. На этих восьмерых белые маски с
прорезями для глаз – лицо статуи древнего божества, прекрасное холодной
бесполой красотой и юное бесконечной молодостью мрамора. Стоят они
кругом.
А в середине круга на полу лежит девятый человек. Голый, связанный,
он извивается, старается освободиться, но его скрутили слишком крепко. Все,
что удается голому – привстать на колени, поползти вдоль круга, умоляя,
пытаясь приникнуть, пристать хоть к одному из восьмерых. Но каждый
ударяет его ногой, отталкивая от себя.
- Я ошибся… Ошибся… – бубнит голый человек. – Я нарушил, я знаю,
что нарушил, что осквернил… Но вы ведь не должны… Не обязаны!
Вы можете просто отпустить меня. Никто, кроме вас, кроме нас, не
знает!
- Безбрачие – главный из наших обетов, – говорит одна из масок;
любая из масок. – Ты потерял чистоту. Жил с женщиной. Лгал нам.
- Она меня соблазнила. Совратила. Я не виноват. Эта ведьма…
- Ты смешал нас с дерьмом, нас всех, Базиль. Ты знаешь, у нас только
один способ отчиститься.
- Не надо, Эл! Не надо!
- Мы просто сделаем то, что обязаны сделать.
- Я исчезну. Исчезну. Вы скажете, что избавились от меня, а я клянусь,
что больше никогда не появлюсь тут. Во всей Европе никогда не
появлюсь! Никогда!
- Мы не имеем права, ты знаешь это, Базиль.
- Даниэль! Антон! Пожалуйста!
- Прекрати, Базиль.
- Виктор! Йозеф! Хоть ты… Ты скажи… Бен! Бен!
- Все, хватит цирка. Пора.
- Ян! Ян! Ян! Где ты? Ты же знаешь… Ты же не можешь, как они?!
- Держите его. Даниэль, Йозеф.
- Нет! Нет--нет--нет!!! Аааа!
- Держите его! Выскальзывает! Алекс, Бернар!
- Все, отхватил. Черт, кровищи…
- ААААА!!! Суки! С--су--уууки!
- Вот так. Черт. Заткните его… Вот так.
- Аааа! Аааа! Ммммм!
- Поднимай его!
Вдоль стены в полу идет ряд прямоугольных углублений. Каждое – три
метра в длину, два в ширину и два в глубину, похожие на саркофаги. Над
каждым – открытая стеклянная крышка, каждый наполнен какими--то
отбросами, помоями. Голого человека, перемазанного красным, вопящего и
мычащего, подхватывают на руки четверо, волокут к саркофагу и швыряют
небрежно, как мертвеца, внутрь.
Голый человек пытается сесть на помойной куче, но прозрачная
крышка опускается на него неумолимо, давит его вниз, к мусору, к гнили, и
укладывает--таки. Как ему там жутко, должно быть, как тесно! А потом из
утробы саркофага раздается глухое, низкое жужжание – страшный звук, ни с
чем не сравнимый. Он разгоняется, разогревается, становится выше – и вдруг
стенки начинают сходиться, и все, к чему они прикасаются, словно исчезает,
превращается в мельчайший прах, в невидимую труху, в пыль. Стенки
подползают неумолимо к дергающемуся, крутящемуся человеку с абсурдным,
страшным кляпом во рту, дотягиваются сначала до его стоп – и он
выкручивается столбом, бьется лбом с размаху о стеклянную крышку – совсем
неслышно – а потом с другой стороны дело доходит до его макушки, и Базиль
успокаивается, а еще через пару секунд он уже ничем не отличается от той
груды, на которой лежит.
- Мы сделали, то что были должны сделать! И впредь будем делать
так же! – взволнованно, хрипло говорит одна из масок; любая из
масок.
Мне кажется, что черные ее пустые глазницы обращены на меня.
Я хочу проснуться и не могу.
*
*
*
Лифт – отличная штука, стараюсь убедить себя я.
Есть масса поводов восхищаться лифтами.
Путешествуя по горизонтали, всегда знаешь, куда попадешь.
Перемещаясь по вертикали, можешь оказаться где угодно. Направлений вроде
всего два – вверх и вниз, но ты никогда не знаешь, что увидишь, когда створки
лифта раскроются. Бескрайние офисные опенспейсы – зоопарк с клерками,
идиллическая пастораль с беззаботными пастушками, саранчовые фермы,
ангар с одиноким дряхлым Нотр--Дамом, смрадные трущобы, в которых на
одного человека приходится сто квадратных сантиметров жилья, бассейн на
берегу Средиземного моря, или просто сплетение тесных сервисных
коридоров. Одни уровни доступны для всех, на других лифты не открывают
своих дверей случайным пассажирам, а о третьих не знает никто, кроме тех,
кто проектировал башни.
Башни достаточно высоки, чтобы проткнуть облака, а корни, которыми
они уходят в землю, еще длиннее. Христиане убеждают, что в башне, которая
построена на месте Ватикана, есть лифты, курсирующие в Преисподнюю и
обратно, а есть такие, что возят праведников прямо в рай.
Я тут прижал одного проповедничка, спросил, зачем в такой
безнадежной ситуации они продолжают оболванивать людей. Впаривать
бессмертие души в нынешние времена – дело обреченное. Душой же давно
никто не пользуется! Христианский рай, должно быть, такая же унылая дыра,
как Собор Парижской Богоматери: народу никого, и повсюду слой пыли с
палец толщиной.
Тот затрепыхался, запищал что--то про образы для масс--маркета – мол,
надо говорить с паствой на ее языке. Надо было сломать этому трюкачу
пальцы, чтобы ему креститься не так ловко было.
На двухкилометровую высоту скоростные лифты взлетают за минуту--
другую. Для большинства этого времени как раз хватает, чтобы посмотреть
рекламный ролик, поправить прическу или убедиться, что между зубов
ничего не застряло. Большинство не обращает внимания ни на интерьер, ни
на размер кабины. Большинство даже не отдает себе отчета в том, что лифт
куда--то движется, хотя ускорение сдавливает и кишки, и извилины.
Согласно законам физики, оно должно было бы спрессовывать и
проклятое время – хоть чуть--чуть. Но вместо этого каждый миг, который я
провожу в кабине лифта, разбухает, распухает…
Я смотрю на часы в третий раз. Эта чертова минута никак не желает
заканчиваться! Я ненавижу людей, которые восхищаются лифтами, и
ненавижу людей, которые способны, как ни в чем ни бывало, разглядывать в
кабинах свое отражение. Я ненавижу лифты и того, кто их изобрел. Что за
дьявольская идея – подвесить над бездной тесный ящик, запихнуть туда
живого человека и предоставить ящику решать, сколько держать человека
взаперти и когда выпускать его на свободу?!
Двери все никак не откроются; хуже того, кабина даже не собирается
замедляться. Так высоко я, пожалуй, еще не забирался ни в одной башне.
Но на высоту я плевать хотел, с высотой у меня нет никаких проблем. Я
готов стоять на одной ноге на вершине Эвереста, только бы меня выпустили
из этого проклятого гроба.
Не надо об этом думать, иначе воздух кончится! Как я опять
соскользнул в эти клейкие мысли? Я ведь так славно размышлял о
заброшенном Нотр--Даме, об изумрудных тосканских холмах ранним летом…
Закрыть глаза, вообразить себя среди высокой травы… Я стою в ней по пояс…
Все по книжным рекомендациям… Вдох… Выдох… Сейчас успокоюсь…
Сейчас…
Да откуда мне знать, каково это -- стоять по пояс в долбаной траве?! Я
никогда не видел ее ближе, чем с десятка шагов, и войти в нее точно бы не
получилось…
Зачем я согласился забраться так высоко? Зачем принял приглашение?
Да можно ли считать, что меня пригласили? Вот живешь ты тараканьей
фронтовой жизнью: бегаешь по траншеям щелей в полах и стенах, любой шум
относишь на свой счет и замираешь, готовый быть раздавленным. Но
однажды выбираешься на свет и попадаешься, однако вместо того, чтобы
хрустнуть и сгинуть, вдруг, крепко зажатый пальцами, взлетаешь куда--то
вверх, где тебя собираются разглядывать; разве это приглашение?
Кабина все продолжает подниматься. Экран во всю стену показывает
рекламу: размалеванная девка глотает таблетку счастья. Остальные стены –
бежевые, мягкие, сделаны так, чтобы не нервировать пассажиров и чтобы не
дать им расколотить себе башку в приступе паники; однозначно, восхищаться
лифтами есть масса поводов!
Шипит вентиляция. Я чувствую, что взмок. На бежевый пружинящий
пол падают капли. Горло не пропускает воздух, словно его сдавливает могучая
механическая пятерня. Девка смотрит мне в глаза и улыбается. Остается
тоненькое отверстие, через которое я еле втягиваю в себя достаточно
кислорода, чтобы не потерять сознание. Бежевые стены медленно, почти
незаметно сжимаются вокруг меня, норовя задавить.
Выпустите!
Ладонью я зажимаю девке ее улыбающийся красный рот. Ей, кажется,
это даже нравится. Потом изображение пропадает и экран превращается в
зеркало. Я гляжу на свое отражение. Улыбаюсь.
Разворачиваюсь, чтобы залепить кулаком по дверям.
И тут лифт останавливается.
Створки раздвигаются.
Стальные пальцы, пережавшие мне трахею, нехотя ослабляют хватку.
Я вываливаюсь из кабины в лобби. Пол выложен якобы камнем, стены
отделаны якобы деревом. Освещение вечернее, за простой стойкой –
загорелый благожелательный консьерж в свободной одежде. Никаких
надписей, никакой охраны; те, кто имеет сюда доступ, знают, куда попали, и
понимают, какую цену им придется заплатить за любой эксцесс.
Я собираюсь представиться, но консьерж дружелюбно отмахивается.
-- Проходите--проходите! За моей стойкой – второй лифт.
-- Еще один?!
-- Он поднимет вас прямо на крышу, буквально пара секунд!
На крышу?
Никогда раньше не бывал на крышах. Жизнь проходит в боксах, как и
должно. Иногда оказываешься снаружи – гонишься за кем--нибудь, случается
всякое. Хорошего там мало, и делать там обычному человеку нечего. Но
крыши – другое дело.
Я как попало нацепляю на свою потную физиономию учтивую улыбку
и, собравшись, шагаю к потайному лифту.
Никаких экранов, никакого управления. Набираю воздуха, ныряю
внутрь. Пол – паркет из русского дерева, раритет. Забыв на секунду о своем
страхе, я приседаю и ощупываю его. Это не композит, точно… Солидно.
Именно таким идиотом на корточках – промежуточная стадия
известного рисунка на тему превращения обезьяны в человека – меня и
застает
какой позе я езжу на лифтах. Воспитание.
-- Я…
-- Я знаю, кто вы. Мой муж немного задерживается, попросил меня вас
развлечь. Считайте меня его авангардом. Я – Эллен.
-- Пользуясь случаем… – не поднимаясь с колен, я улыбаюсь и целую ее
руку.
-- Кажется, вам немного жарко, – она забирает у меня свои пальцы.
Ее голос прохладен и ровен, а глаза скрыты за огромными круглыми
стеклами темных очков. Широкие поля элегантной шляпы – коричневые и
бежевые полосы концентрически чередуются – опускают на лицо вуаль тени.
Мне видны только губы – вишневая помада – и композитно--идеальные зубы,
ровные и кокаиново--белые. Может быть, это обещание улыбки. А может, ей
просто хочется одним полудвижением своих губ заставить мужчину строить
щекочущие гипотезы. Просто так, для упражнения.
-- Мне немного тесно, -- признаюсь я.
