Читаем Microsoft Word - FUTU.RE by Glukhovsky - Chapter 2.docx онлайн бесплатно

ДМИТРИЙ ГЛУХОВСКИЙ

БУДУЩЕЕ

www.futu.re

www.vk.com/futurebook

Глава II. «Водоворот»

Мне нельзя здесь находиться.

Но я слишком взбудоражен, чтобы идти домой, а больше идти мне

некуда, поэтому я тут. В купальнях «Источник».

Отсюда, из моей чаши, кажется, что купальни занимают всю вселенную.

Сотни больших и малых бассейнов «Источника» веерными каскадами

поднимаются к теплому вечернему небу. Чаши бассейнов сообщаются

прозрачными трубами. Из помещений для переодевания подъемником

взбираешься по стометровому стеклянному стволу, на котором и зиждется

вся фантасмагорическая конструкция, на самую вершину – и попадаешь в

обширный бассейн. А из него уже можно с пенистыми ручьями сплавляться по

расходящимся в разные стороны трубам вниз, от одной чаши – к другой, пока

не найдешь такую, где захочется остаться.

Каждая чаша, заполненная морской водой, пульсирует своим цветом и в

такт той мелодии, которая играет внутри нее – но какофонии не возникает:

управляемое одним дирижером, пение тысячи чаш сливается в единый

грандиозный оркестр, выплавляющий из разноголосицы великую, неземную

симфонию. Чаши, как и трубы – прозрачны; если смотреть на них сверху, они

кажутся соцветиями на ветвях древа мироздания, если глядеть снизу –

сонмами радужных мыльных пузырей, которые ветер уносит в преднощную

синь. И многоцветное свечение этих пузырей тоже согласовано,

синхронизировано: гроздья висящих в пустоте бассейнов, перевернутых

стеклянных куполов то принимают общий оттенок, то начинают передавать

друг другу по трубам сначала один цвет, а потом другой – и словно огонь

взбегает вверх по этому удивительному хрустальному баобабу,

соединяющему небеса и земную твердь.

Стоит он посреди зеленого горного плато, окруженного заснеженными

отрогами; солнце якобы только что скрылось за самым дальним из них.

Конечно, и седые пики, и оцепленная ими равнина под мшистым ковром, и

гаснущее небо – просто проекции. Ничего этого нет, а есть только громадный

кубический бокс, в центре которого установлено невероятное сооружение из

псевдо-­-стекла, прозрачного композита.

Но подделку замечаю только я, потому что сегодня я видел настоящее

небо и настоящий горизонт. Остальных, конечно, ничто не смущает.

Разрешение и объемность у проекций таковы, что человеческий глаз

неспособен различить подделку уже с пары десятков метров. Ничего; люди

привыкли не заходить за ажурные ограждения, которыми обозначаются

пределы комфортного самообмана.

Я и сам хочу поверить в эти горы и в это небо; я пью еще, и граница

между проекцией и реальностью плавится и тает.

Словно сонные тропические рыбки в аквариумах, нежатся в чашах

бассейнов купальщики в ярких тряпках. «Источник» – пиршество для глаз,

сады свежести, красоты и желания, храм вечной юности.

Тут нет ни единого старика и ни одного ребенка: хозяева «Источника»

не хотят доставлять своим посетителям ни малейшего морального и

эстетического дискомфорта. Пусть те обитают в своих резервациях, где

никого не смущают их отклонения, а стеклянные сады открыты только для

тех, кто сохраняет свои молодость и силу.

Девушки и юноши приходят сюда и поодиночке, и парами, и большими

группами; любой, спускаясь вниз по трубам, может подобрать чашу себе по

вкусу. С музыкой, которая созвучна его настроению. С размерами,

подходящими для уединенного созерцания, или для любовного слияния, или

для дружеских игр. С соседями молчаливыми, не проявляющими к другим

никакого интереса, или с теми, кто пришел сюда за негой и приключениями и

электризует своим настроением всю чашу.

Ветви хрустального баобаба – путаный лабиринт, и в нем можно

забраться в такие уголки, в которых никто не потревожит… Но не всех

смущают чужие взгляды – некоторые, едва заискрив между собой, сплетаются

похотливым жгутом в шаге от случайных свидетелей, нечаянно касаясь их в

страстной судороге, короткими вздохами или сдавленным стоном одних

заставляя отворачиваться, других – привлекая к себе.

Для обычных людей купальни – заповедник удовольствий, аттракцион

счастья, один из самых любимых способов провождения вечности.

Но для таких, как я, они порочны – и запретны. И тем особенно сладки.

Я полулежу в небольшой чаше примерно посредине нарисованного

мира, и половина пузырей-­-бассейнов парит высоко над моей головой, в то

время как другая половина раскинулась внизу. Запах ароматических масел –

чувственный, тяжелый – пропитывает воздух. Оболочка моего бассейна

сейчас приглушенно вспыхивает фиолетовым, акустика прямо сквозь кожу

притрагивается к моим органам негромкими, но проникающими басами;

музыка спокойная и тягучая, но вместо того, чтобы убаюкивать, она

возбуждает воображение.

Сквозь стекло я вижу чашу внизу – в ней морскими звездами

раскинулись две молодые девушки, держась за руки – трогательно, лишь

указательными пальцами – они словно парят в воздухе.

У одной, смуглой, через желто-­-флюоресцирующую ткань

символического купальника проступают коричневые пятнышки сосков.

Другая, рыжая с молочно-­-белой кожей, прикрывает обнаженную грудь рукой;

длинные волосы, разметанные по воде, золотой аурой обрамляют ее узкое,

немного детское лицо. Она смотрит вверх, на поднимающиеся в небо

мерцающие стеклянные шары, и в какой-­-то миг мы встречаемся глазами. И

вместо того, чтобы отвести взгляд, она медленно улыбается мне.

Я возвращаю ей улыбку и отворачиваюсь, закрываю глаза. Течение

соленой воды чуть покачивает меня, и текила морским прибоем шумит в

ушах. Я знаю, что могу сейчас соскользнуть вниз по трубе и через несколько

мгновений тоже держать рыжеволосую девчонку за руку, знаю, что она не

откажется от своих безмолвных обещаний. Купальни – место, куда приходят

за всплеском и за выплеском; раньше с той же целью люди посещали ночные

клубы. В прозрачных чашах мы топим свое одиночество, разбавляем его

поспешными знакомствами, горячечными стремительными схватками; но

внезапная близость заставляет нас чувствовать себя неловко, и мы бежим от

этой неловкости, друг от друга – вниз, прочь по стеклянным трубам.

Мы? Я причислил себя к ним. Нет, не мы, а они.

Нам, Бессмертным, вход в купальни воспрещается кодексом чести.

Рассадник разврата – так они называются в правилах.

Дело, конечно, не в том, что мы можем оказаться подвержены

сиюминутному вертиго, дело не в коротком отчаянном сцеплении половых

органов, а в том, что может стать результатом сцепления. В конце концов,

предписание Бессмертным принимать таблетки безмятежности – пока что

лишь настоятельная рекомендация. Животная природа, которую старается

извести в нас сенатор и прочие покровители Фаланги, ими нехотя признается.

Для нас открыты спецбордели со шлюхами, умеющими выполнять спецзаказы

и оберегать спецсекреты. Однако за их пределами мы должны вести себя как

кастраты.

Я должен. Что я здесь делаю?

Брызги!

Взрыв смеха – девичьего, чистого, звонкого. Совсем рядом. В моей чаше,

где я хотел спрятаться ото всех – и надеялся быть обнаруженным. Еще

фонтан. Я молчу, терплю, притворяюсь спящим.

Шепот – решают, двинуться ли дальше, вниз по каскадам, или остаться

тут. Второй голос – мужской. Обсуждают меня. Девушка хихикает.

Я подглядываю, притворяясь, что меня их игра совершенно не

интересует.

По трубе ко мне в бассейн примчались двое. У парня оливковая кожа,

глаза цвета анодированного алюминия, руки дискобола и смоляной чуб;

девушка – черная, точеная. Остриженная головка с удивительным

изяществом посажена на высокую шею. Худые плечи. Груди-­-яблоки. Сквозь

дрожащую воду – мускулистый живот и узкие бедра – колеблются, мерещатся,

словно их только вот-­-вот отлили из эбонитового композита и они еще не

успели принять окончательную форму.

Они прижимаются к бортику с моей стороны чаши, хотя

противоположная никем не занята. Я решаю: они так сделали, чтобы я не мог

за ними наблюдать. И хорошо. Не собираюсь подсматривать… Думаю даже

сплавиться дальше, оставив их наедине, но… Остаюсь. Зажмуриваюсь снова.

Незаметно растворяю в морской воде минуту своей жизни, потом еще

одну. Ничего сложного: теплая соленая вода может разъесть бесконечно

много времени. Именно поэтому все купальни заполнены круглые сутки,

несмотря на свою дороговизну.

Снова смех негритянки – но теперь он звучит иначе: приглушенно,

смущенно. Шлепки по воде – шуточная борьба. Всхлип. Вскрик. Тишина.

Мне неспокойно, и я открываю глаза.

По воде плывет кусочек материи, топ ее купальника – неприлично-­-

алый, и алым цветом возбужденно пульсирует чаша. Тряпица подплывает к

устью трубы, задерживается на секунду, будто на краю водопада – и уносится

вниз.

Хозяйка не замечает его потери. Распятая, прижатая своим другом к

борту бассейна, она медленно открывается ему. Я вижу, как ее сведенные

плечи постепенно расслабляются, отступают назад, как она принимает его

натиск. Бурлит вода. Всплывают еще кусочки ткани. Он разворачивает ее

спиной – и зачем-­-то лицом ко мне. Глаза у нее полуприкрыты, затуманены.

Сахар зубов сквозь вывернутые африканские губы.

- Ах…

Я сначала судорожно ищу ее взгляда, а когда наконец вылавливаю его,

смущаюсь. Оливковый Аполлон подталкивает ее ко мне – еще, еще, с

налаживающимся ритмом. Ей не за что держаться, и она оказывается ко мне

все ближе; мне нужно было бы уйти, мне нельзя, но я остаюсь, сердце бьется.

Теперь она заглядывает мне в глаза – хочет установить связь. Зрачки

блуждают, она смотрит на мои губы… Я отворачиваюсь.

Тут везде наблюдение, говорю я себе. Остановись. Здесь за всеми

смотрят. Тебя вычислят. Ты не должен даже находиться тут, а уж если…

В новом мире люди не стесняются своего естества, они готовы

выставлять себя напоказ, интимность стала публичностью. Им нечего

скрывать, не от кого. Семья после введения закона о Выборе потеряла смысл;

она как зуб, в котором стоматолог убил нерв: через некоторое время сама

собою сгнила и развалилась.

Все. Пора, пока не поздно. Ухожу. Уплываю.

- Ну… – шепчет она. – Ну пожалуйста… Ну…

Бросаю взгляд. Только один.

Толчок… Толчок… Она в шаге от меня. Слишком близко, чтобы не

соскользнуть… Я на самом краю… Тянется ко мне… Вытягивает свою шею… Не

может дотянуться.

- Ну…

Я уступаю. Встречаю ее.

Она пахнет фруктовой жвачкой. Губы у нее мягкие, как мочка уха.

Целую ее, доступную, просящуюся. Беру ее за затылок. Ее пальцы

сбегают вниз по моей груди, по животу, неуверенно – и вдруг царапают меня.

Ее настигает боль, соленая и сладкая, и она хочет поделиться ей. Ее

сбивчивый, бессмысленный шепот громче слаженного пения тысячи чаш.

Симфония тел мощней симфонии мелодий.

Еще чуть, и я пропал.

И тут откуда-­-то сверху доносится визг. Отчаянный, истошный – я таких

никогда не слышал, кроме как, разве, на работе. Он нарушает гармонию

музыки купален, и его мечущееся эхо не дает этой гармонии восстановиться.

А сразу вслед за этим визгом – еще один, а потом целый хор испуганных

вскриков.

Наше трио распадается. Негритянка растерянно жмется к дискоболу, я

вглядываюсь вверх, в загадочную возню, которая разворачивается над

нашими головами, в одном из бассейнов. Люди пихают друг друга, что-­-то