Читаем Мягкая обезьянка онлайн бесплатно
Прошлой ночью на 51-й улице в двадцать пять минут первого был настолько острый ветро-холодовой индекс, что могло пробить новую дырку в заду.
Энни свернулась в комок на крохотном пространстве внутри запертой вращающейся двери — внутри того угла, что остался обращён к улице, когда в центре копировальных услуг закончился рабочий день. Пасть вращающейся двери Энни заткнула магазинной тележкой, взятой от продуктового универмага на Первой авеню, у перекрёстка с 51-й улицей, — затащила и бережно повалила тележку набок, убедившись, что пожитки в ней уложены плотно и ничто на спальное место не выпадет. Достала с полдюжины картонок, — части огромных коробок из универмага, — полудюжину, которую не стала продавать старьёвщику днём. Двумя из них замаскировала тележку, чтобы создать впечатление, будто дверь блокирована работниками копировального центра. Остальные картонки укрепила по краям, заслоняясь от ветра, подложила под себя трухлявую диванную подушку, а вторую такую же разместила сзади.
Она села, закутавшись в три пальто и раскатав на голове толстую шерстяную шапку — такие носят моряки торгового флота. Чтобы защитить уши, натянула эту вязаную шапку почти до самой переносицы сломанного носа. Порой Энни задевал пронизывающий ветер, но основной его поток мчался мимо. Ей было неплохо в дверях — пожалуй, даже уютно. Она свернулась в комок на крохотном пространстве, прижала к груди грязные останки тряпичной куклы и смежила веки.
Энни скользнула в беспокойный сон: полузабытьё, в котором чутко впитываются звуки улицы. Ей хотелось увидеть во сне ребёнка. Родного Алана. Энни мысленно представила, что держит его так, как наяву держит куклу — чуть ниже подбородка, — и, закрыв глаза, ощутила тепло сына. Только это и важно: его тёплое тельце, прикосновение к её щеке крохотной коричневой ладошки и тёплое, тёплое дыхание, несущее в себе запах родного ребёнка.
Так происходило
Некоторое время её убаюкивал привычный уличный шум, но спокойствие разбилось вдребезги, когда из-за угла, с Парк-авеню, выскочили две машины, рванувшие в сторону Мэдисон. Даже во сне Энни ощутила нарушение порядка. Это было шестое чувство, которому она приучилась доверять после того, как её впервые ограбили, забрав обувь и кошелёк с мелочью. Когда тревожные звуки достигли дверного проёма, Энни полностью очнулась. Она спрятала куклу под пальто.
Длинный лимузин врезался в бок «кадиллака» прямо напротив копировального центра. «Кадиллак» перескочил бордюр и угодил решёткой радиатора в уличный фонарь. С пассажирской стороны распахнулась дверь, водитель перебрался через всё сиденье, вывалился на тротуар и, не вставая с четверенек, поспешил уползти подальше. Лимузин свернул к обочине, подрезая «кадиллак», резко затормозил, и прежде чем колёса перестали вращаться, открылись три дверцы.
Беглеца схватили, когда он хотел вскочить, и не позволили подняться с колен. Один из пассажиров лимузина приподнял полу своего элегантного тёмно-синего пальто и вытащил револьвер. Оружие скользящим ударом приложилось ко лбу коленопреклонённого человека. Обнажилась кость.
Энни видела все подробности. С отвратительной ясностью, скорчившись во тьме, внутри V-образного сектора вращающейся двери, она видела все подробности. Видела, как второй мужчина пнул в лицо стоящую на коленях жертву, ломая нос. Слышала хруст во внезапно притихшей ночи. Видела, как третий обернулся к лимузину, когда опустилось затонированное стекло и из темноты салона появилась рука. Окно открывалось с электрическим гулом. Видела, как тот третий подошёл к машине и принял из протянутой руки металлическую банку. Ниже по Парк-авеню начала завывать сирена. Мужчина вернулся к остальным и отдал приказ:
— Держите ублюдка крепче. Поднимите ему голову!
Энни видела, как двое других задрали жертве голову — блеснуло белое, из сломанного носа брызнуло красное. В зеленовато-жёлтом свете фонаря эти краски резали глаза. Туфли, шаркающие и шаркающие по тротуару. Третий мужчина извлёк из кармана пальто пинту виски. Энни видела, как он отвинтил крышечку и принялся лить спиртное на лицо жертвы.
— Откройте ему рот!
Мужчина в кашемировом пальто впился пальцами в суставы нижней челюсти жертвы, заставляя раскрыть рот. Судорожный выдох, блеск слюны. Энни видела струйку виски. Видела, как третий мужчина отшвырнул бутылку в сточный жёлоб, где она разбилась; и видела, как его большой палец вдавился в центр пластиковой крышки на металлической банке, видела, как он накачивает извивающуюся, рыдающую, вопящую жертву средством для прочистки труб «Драно». Энни всё это видела и слышала.
Кашемировое Пальто заставил несчастного закрыть рот и помассировал ему горло, чтобы тот проглотил «Драно». Смерть наступала гораздо медленнее, чем ожидалось. И гораздо более шумно.
В потоке ослепительного света, падавшего сверху, губы жертвы полыхали странно-голубым сиянием. Обречённый попробовал выплюнуть жидкость и попал на синий кашемировый рукав. Если бы опрятный франт из лимузина был убогим неряхой, безразличным к тому, что диктует журнал «GQ», ничего дальнейшего бы не случилось.
Кашемир выругался и хлестнул по испачканному рукаву, выпуская жертву. Мужчина со светящимся голубым ртом и сожжённым пищеводом вывернулся из хватки двух других палачей, бросился вперёд. Прямо к запертой вращающейся двери, подход к которой был блокирован магазинной тележкой и картонками.
Он двигался нетвёрдыми торопливыми шагами, раскинув руки, вращая глазами, извергая пену, как скаковая лошадь. Энни поняла, что ещё два шага, и мужчина разрушит её ночное убежище, упав на тележку.
Энни встала, прислонившись спиной к дверной створке. Встала посреди светового коридора, образованного во тьме лучами фар «кадиллака».
— Черномазая! Она всё видела! — крикнул Кашемир.
— Сраная бомжиха! — крикнул тот, который держал банку «Драно».
— Он ещё шевелится! — крикнул третий, сунув руку под пальто и достав из-под мышки штуковину из воронёной стали, настолько длинную, что ей, пожалуй, больше подошла бы подмышка Поля Баньяна.
С пеной у рта, царапая горло, водитель «кадиллака», словно заведённый, шагал к Энни.
Он наткнулся бёдрами на магазинную тележку как раз в тот момент, когда человек с глубокой подмышкой выпустил первую пулю. Грохот магнума сорок пятого калибра вырвал клок из 51-й улицы, толкнул беглеца, как рёв толпы, содрал с него лицо и забрызгал стекло вращающейся двери кровью и осколками костей. Они заискрились в свете фар «кадиллака».
Каким-то чудом несчастный продолжал двигаться. Он свалился на тележку, поднялся, будто шёл в атаку и стремился раньше всех прорвать линию обороны, — и рухнул, потому что стрелок поразил его вторым выстрелом.
Не нашлось ничего достаточно твёрдого, чтобы остановить пулю, и она влетела в стеклянную дверь, разбив её, чем открыла вход, в то время как мёртвое тело повалилось и толкнуло Энни.
Женщину бросило сквозь разбитую дверь внутрь, на пол копировального центра. И несмотря на весь шум, Энни услышала четвёртый голос — определённо, четвёртый, — взревевший, видимо, из лимузина:
— Кончайте старуху! Кончайте, она всё видела!
Одетые в пальто мужчины помчались по световому коридору.
Энни перевернулась и коснулась рукой чего-то мягкого. Это была её повреждённая кукла. С которой напрочь сорвало одежду. «Тебе холодно, Алан?»
Подхватив куклу, Энни поползла прочь, во мрак копировального центра. Она слышала позади хруст, с которым мужчины влезали внутрь через раму вращающейся двери. И вой охранной сигнализации. Скоро подъедет полиция.
Энни думала лишь о том, что её пожитки выбросят. Хорошие картонки сломают, магазинную тележку заберут, а подушки, носовые платки и зелёную кофту закинут в мусорный бак; и вновь она останется ни с чем. Так было, когда её выселили из комнаты на углу 101-й улицы и Первой авеню. После того, как у неё отняли Алана...
Рявкнул выстрел, и объявление под стеклом, висевшее на стене рядом с Энни, брызнуло осколками. Мужчины разошлись по углам, давая полную свободу резкому свету фар. Прижав к себе куклу, Энни заторопилась по коридору в дальнюю часть копировального центра. Двери с обеих сторон, но всё заперто. Энни слышала приближение мужчин.
Двустворчатая металлическая дверь справа стояла открытой. За ней царила тьма. Энни скользнула внутрь, и её глаза мгновенно адаптировались. Здесь были компьютеры, большие машины с облупившейся краской, расположенные вдоль трёх стен. Спрятаться негде.
Энни заметалась по комнате, ища стенной шкаф, закуток — что-нибудь. Потом она споткнулась и растянулась на холодном полу. Лицо зависло над пустым проёмом, и щёку задело робкое дуновение знобящего ветерка. Покрытие пола составляли большие съёмные квадраты. Один из них был откреплён и сдвинут с места, а не утоплен заподлицо. Его не заделали в пол, осталась щель, и, запнувшись, Энни её расширила.
Она глянула вниз. Под полом обнаружился полупроходной технический канал.
Отпихнув в сторону оправленную в металл виниловую пластину, Энни скользнула в проём. Лёжа лицом вверх, закрыла отверстие квадратом и мягко его подталкивала, пока он не встал в пазы. Вошло плотно. Только что поблёскивала полоска света, просочившегося из коридора, — и вот пропала даже она. Энни лежала предельно тихо, совершенно очистив разум, как делала при ночёвке возле уличных дверей. Она стала невидимкой. Ворох тряпья. Груда мусора. Отбросы. Никаких мыслей, только тепло куклы.
Она слышала, как мужчины шумят в коридоре, дёргая двери. «Я закутала тебя в одеяла, Алан. Сейчас ты согреешься». Мужчины вошли в зал с компьютерами. И никого не обнаружили.
— Она должна быть здесь! Вот свинство!
— Может, мы не заметили выход.
— Или она заперлась в одной из комнат. Проверим? Взломаем?
— Да ты ещё тупей, чем обычно. Сигнализацию не слышишь? Надо выбираться!
— Он оторвёт нам яйца.
— С чего бы? Он бы справился лучше? Сидит сейчас там возле трупа Бидди... Думаешь, его это радует?
К верещанию сигнализации добавился новый звук. Автомобильный гудок с улицы. Он истерично взвизгивал вновь и вновь.
— Мы найдём её.
Затем звук шагов. Затем топот бега.
Энни лежала бездумно и тихо, прижав к себе куклу.
Было тепло — так же тепло, как на протяжении всего ноября. Она проспала там до утра.
На следующий день в последнем нью-йоркском кафе-автомате, где, вставив жетон, из чудесных окошечек можно получить еду, Энни узнала о двух смертях.
Нет, не о гибели мужчины возле вращающейся двери. О смертях двух негритянок. Бидди, выблевавший большую часть своих внутренних органов, разваренных, как омары Чесапикского залива, занял всю первую полосу газеты «Пост», которую Энни сунула под одежду для защиты от пронизывающего ноябрьского ветра. А в закоулках центральной части города нашли двух женщин, их лица были разворочены пулями крупного калибра. Одну, по прозвищу Крабик, Энни знала. Наводка поступила от общительного почитателя Громовой Птицы, который остановился у столика Энни, пока она без суеты обедала рыбными котлетами и чаем.
Энни поняла, кого искали убийцы. И сразу догадалась, почему они убили двух побирушек, Крабика и вторую: для белых, которые ездят в длинных лимузинах, все старые черномазые бомжихи выглядят одинаково. Энни медленно откусила от рыбной котлеты и уставилась в окно на 42-ю улицу, наблюдая мельтешение окружающего мира. Что ей теперь делать?
Будут новые и новые убийства, и в центре города не останется безопасных мест для ночлега. Энни это понимала. Дело рук бандитов — так сообщалось в выпуске «Пост», который у неё под пальто. Попытка предупредить тех женщин не имела бы никакого смысла. Куда им идти? Куда им
Энни кивнула собеседнику, который накаркал ей беду, и он заковылял прочь, чтобы налить себе чашку кофе из краника на стене. Спешно прикончив рыбную котлету, Энни выскользнула из кафе-автомата так же легко, как утром — из копировального центра.
Стараясь не привлекать внимание, она вернулась на 51-ю улицу. Место происшествия оказалось огорожено барьерами и зелёной лентой с надписью: «Полицейское расследование — Не приближаться». И всё же кругом яблоку негде было упасть. Улицу наводнили не только офисные работники, которые подходили и уходили, но и зеваки, заворожённые зрелищем. В Нью-Йорке немного нужно, чтобы сбежалась толпа. Из-за падения карниза соберётся синклит.
Энни не верила своей удаче. Она сообразила, что полиция ничего не подозревает о свидетельнице. Мужчины, чтобы получить возможность ворваться в стеклянные двери, вынуждены были отшвырнуть в сторону её тележку и пожитки, рассыпав их по тротуару; и копы решили, что эти вещи — такой же хлам, как и то, что лежало возле обочины в коричневых полиэтиленовых мешках с мусором. Её тележка и удобные диванные подушки, её картонки и кофты... Всё это находилось внутри заграждения. Что-то в мусорных урнах, что-то поверх груды мешков с отбросами, что-то просто валялось в грязи.
Значит, не стоило беспокоиться о том, что её розысками занимаются с двух сторон. И одна-то — перебор.
Даже алюминиевые банки, которые Энни насобирала на продажу, — все они до сих пор лежали в большой блумингдейловской сумке у самой стены здания. Вырученных денег хватило бы на ужин.
Она выдвинулась из укрытия, чтобы подобрать свои пожитки, и увидела мужчину в тёмно-синем кашемире — того, кто удерживал Бидди, пока в несчастного вливали «Драно». По этой же стороне улицы, где находилась Энни, через три магазина, стоял убийца, наблюдая за действиями полицейских, наблюдая за копировальным центром, наблюдая за скоплением народа. Наблюдая за ней. Пощипывая отросшую щетину на подбородке.
Энни сделала шаг назад. Голос сзади сказал:
— Ну-ка, дамочка, убирайся отсюда нафиг! Мешаешь бизнесу.
И в спину ей уткнулось что-то острое.
Энни испуганно оглянулась. И увидела владельца галантерейного магазинчика, мужчину в сером шерстяном костюме в тонкую полоску, причудливого покроя, с лацканами, что хорошо сочетались с ушами «бизнесмена», и пламенно-страстным платком, который багряным озарением взметнулся из нагрудного кармана. Галантерейщик колол её в спину деревянной вешалкой-плечиками.
— Шевелись! Вон отсюда! — произнёс он таким тоном, что от покупателя мигом бы схлопотал пощёчину.
Энни ничего не ответила. На улице она ни с кем не разговаривала. Никогда. На улице — молчание. «Пойдём, Алан. Нам с тобой хорошо вместе. Не плачь, родной мой».
Она вышла из дверей, стараясь быть незаметной. Услышала резкий, пронзительный свист. Человек в кашемировом пальто увидел её; он свистел, подавая сигнал кому-то выше по 51-й улице. Энни заспешила прочь, бросив взгляд через плечо, и обнаружила, что синий «олдсмобиль», припаркованный вторым рядом, подался вперёд. Кашемировое Пальто, проталкиваясь сквозь толпу, спешил к ней, как к поезду на станции метро в час пик.
