Читаем Метод погружения онлайн бесплатно

Она подолгу умывалась и приводила себя в порядок. А он смотрел на нее. Он мог бы часами вот так сидеть и смотреть, наслаждаясь прелестными движениями ее молодого тела.

— Л-и-и-за! Л-и-и-зонька!

Она застыла с повернутой к нему головой, глаза их встретились: его, темные, страдающие, полные любви и сожаления, и ее — прозрачные, отрешенные, словно несущие в себе непостижимую тайну мироздания. Он смущенно улыбнулся, мысленно прося у нее прощение за то, что побеспокоил. Она вернулась к прерванному туалету, снисходительно позволяя любоваться собой, на разумном расстоянии. Не дай бог приблизиться, протянуть руку, пытаясь погладить, — она тут же замрет в тревожном ожидании, давая ему понять, что он мешает и что она терпит его исключительно как неподвижного зрителя… Бывали минуты, когда ей нравилось чувствовать его ласкающую ладонь, но эти минуты она выбирала сама. Когда он проводил рукой вдоль ее спины, она вздрагивала, нервно изгибалась, и вдруг, в самый разгар, казалось, изнемогающая от ласки, могла подняться и уйти, а он терялся в догадках… И ему приходилось принимать ее всю целиком, с непредсказуемым, своевольным характером. Иногда она исчезала. Он не осмеливался спросить ее, где она бывала во время долгих прогулок, что видела… Она бы все равно не ответила.

— Ли-и-зонька!

Но она не реагировала на призывы. Поняла, что он произносит ее имя просто так, обратить на себя внимание, и ему в сущности нечего сказать. Во всяком случае, ничего нового он сказать не может. Да и что он мог придумать нового? Еще раз высказать ей свою нежность и восхищение…

Гастон любил эти умиротворенные часы, ранним утром или поздним вечером. Его баржа стояла на Сене, и он видел, как замирала река, и в ее поразительной глади отражался лесной берег с проглядывающими меж листвой двухэтажными домиками, отражалось небо… Гастон сидел и вспоминал прошлое лето.

Лиза появилась в его судьбе неожиданно. Прислала записку на сайте знакомств, где он давненько обосновался, — какой-никакой, а все же способ привнести разнообразия в его отшельническое бытие, хотя и без особой надежды на очарование. Попадались обросшие привычками, несгибаемые девы, либо покинутые и еще не опомнившиеся истерички, а то и явно больные, депрессивные, которых ему приходилось утешать, и, не мешкая, избавляться… Непредвиденные подарки, вроде той мулаточки с Антильских островов, случались не часто.

И вот явилась Лиза. Ее лаконичное послание пришлось кстати. Гастон скучал без женской компании, а из-за летних отпусков надеяться было не на что. Он тут же ответил, предложил два места встречи, оба неподалеку от Лионского вокзала, куда привозил его поезд, она выбрала площадь Бастилии.

Накрапывал дождик, они схоронились в стеклянном кафе-ротонде на берегу канала, а, когда выглянуло солнце, погуляли и разошлись. Как ему думалось, навсегда. Не потому, что она ему не приглянулась. Как раз наоборот. Приглянулась, и даже очень. На сайте преподнесла себя как «притягательную», он еще удивился: надо же, какая самоуверенность! И с виду ничего особенного. Только рыженькая, что редкость. Он всегда мечтал о настоящей рыжеволосой, но как-то не попадались, и он с годами забыл о давней юношеской мечте. И вот вспомнил… А то, что она настоящая, было видно хотя бы по тому, что в золотистых прядях, небрежно свернутых в узел, сверкали серебряные нити.

— У вас ирландские корни?

Она пожала плечами.

— Вроде бы.

Потянула она его сразу. Ему тут же, безумно, захотелось схватить ее, смять в объятьях, захотелось сорвать заколку, распустить ее чудесные длинные — он надеялся, что длинные! — волосы… Но он еще сопротивлялся, больше из упрямства, идиотского самолюбия: она, видите ли, предупредила, что он не устоит, и вот, не устоял! Лишь однажды, когда оба с чрезмерным вниманием рассматривали мальвы у воды, он, не выдержав, сжал ее плечо, она повела к нему голову, и губы ее дрогнули… Но руку не сбросила.

И сразу же, вместе с неодолимой тягой к ней, он почувствовал: будет непросто. Или даже невозможно. Не только из-за большой разницы в годах. Ощущение какой-то ее недосягаемости, словно она явилась из другого мира — тихая, задумчивая, неземная, со светлыми бездонными глазами. И Гастон, при том, что имел успех у женщин и не растерял былой уверенности в себе, здесь почувствовал, что его обычные, испытанные подходы и приемчики не годятся, и он в отчаянии курил, не зная, что предпринять. От ужина в ресторане она отказалась («Навязываться не стану», пробормотал Гастон) и, смягчив отказ тем, что вызвалась проводить его до Лионского вокзала, простилась и ушла. И на просьбу о телефоне отказала.

— Вы попадете на мой автоответчик.

И, действительно, зачем ему номер телефона, который звонит в никуда? Лишний раз раздражаться…

На вопрос о мобильном ответила:

— У меня его нет. И никогда не было.

И он поверил. У нее, может быть, у единственной в Париже, нет мобильного телефона. Что еще раз доказывало: она не такая, как все. Оставалась электронная почта. Он написал, пригласил ее к себе, без всякой надежды. Она откликнулась, как-то неопределенно. Но откликнулась! Эта загадочная рыжеволосая женщина — мечта далекой юности! — могла ступить на палубу его скромного плавучего дома! Как сделать, чтобы мечта осуществилась? И Гастон прибег к уже не раз испробованному средству, которое безотказно действовало на интернетовских дамочек: послал фотографию. Не свою, конечно. А живописного вида с его баржи на берег Сены: небо, лес до горизонта, и безмятежная водная гладь… Идиллическая картинка сработала и на сей раз. «Приеду завтра утром», — ответила Лиза. И приехала. После на редкость сырого июня установилась летняя погода, и она приехала именно в такой, легкий солнечный день. Гастон встретил ее на станции.

Не зная ее вкусов, решил: фуа-гра и шампанское, что обычно выручало своей неприхотливой изысканностью.

— Я не люблю шампанское.

Гастон приуныл. Шампанское — своего рода условный сигнал, понятный обоим. Рассчитывать на ласку, видимо, не придется. Все-то у нее не так, как у других! Но это его и привлекало. Она не манерничала, не изрекала принятые в гостях банальности, держалась просто, естественно, а его картины на стене будто и не заметила, во всяком случае не сочла нужным выказать хоть малейший интерес или похвалить для виду. Зато она легко вписалась в его непритязательный холостяцкий интерьер — там, где она проходила или присаживалась, казалось, она всегда ходила, сидела, всегда была здесь. Ее серое платье с пышной, спадающей до тонких лодыжек юбкой, заманчиво покачивалось при движении, и Гастону нравилось, что она носит платья: в сочетании со скрученными в скромный пучок волосами это придавало ей очаровательную старомодность.

С первой минуты он понял с пронзительной ясностью то, что мимолетно ощутил в их короткое рандеву, у канала Сен-Мартен, — ее присутствие делало его счастливым.

Подцепив кусочек паштета на румяный тост, пробовала, — вначале скептически, потом все с большим одобрением:

— М-м-м…

Еще бы, не «м-м-м»! Он как-никак родом с юго-запада, что славится паштетами из утиной и гусиной печенки, и уж в этом-то он разбирается… Шампанское заменили сладким эльзасским, и к вину она тоже отнеслась недоверчиво, а, распробовав, пила с удовольствием, говоря при этом, что находит белые вина кисловатыми.

Поздороваться с новой гостьей пришел Рага, длинношерстный блондин сомнительной породы, почти оглохший, малопригодный сторож, — черные, близко поставленные глазки в сочетании с вытянутым носом придавали ему глуповато-трогательный вид. Пес принял Лизу сразу, доверчиво припав к ее ногам, как мечталось припасть и самому Гастону.

— Перестаньте называть мою собаку — Рагу!

Ворчал, а про себя молил: «Называйте, как угодно, и меня можете окрестить любым, смешным, наинелепейшим именем, делайте со мной, что хотите, только не уезжайте, оставайтесь, я боюсь, что вы не вернетесь, я ужасно боюсь вас потерять!»

— А почему вы его назвали Рага?

— Не я. Так его звали до меня. Он дважды брошенный. Муж с женой, которые забрали его из приюта, снова хотели туда отдать по причине развода… Вот я его и спас. Мы уже десять лет вместе. А рага — это стиль, мелодия в индийской музыке.

После знакомства с собакой она, как ему показалось, из вежливости, заинтересовалась хозяином.

— А чем вы занимались до выхода на пенсию?

— Преподавал.

— Что именно?

— Механику жидких тел.

— В техникуме?

— И в техникуме. И на подготовительных курсах.

Он было собрался, не без удовольствия, прочитать ей коротенькую лекцию о жидких и твердых телах, но она молчала. Потом спросила:

— Вы не скучаете по работе?

Накануне у него гостили друзья из Лиона, тоже бывшие преподаватели, они вместе балагурили, как раньше, в учительской на переменке…

— Нет, не скучаю.

Приумолк, ожидая следующего вопроса. Она обвела медленным, оценивающим взглядом картинный пейзаж.

— Каким образом вы поселились на барже?

— Можно сказать, случайно. Один мой приятель написал кандидатскую о том, как парижане оборудуют баржи под жилье. Я почитал, возникло желание попробовать. Вообще-то я мечтал о лофте, но к тому времени цены на них подскочили. А тут подвернулась подходящая баржа…

— А что на ней возили?

— Гравий, песок… Это была совершенно пустая коробка. Все, кроме электричества, я сделал своими руками.

— И давно вы здесь обитаете?

— Двадцать пять лет.

— На этом же месте?

— На этом же месте.

— И вот уже двадцать пять лет вы смотрите на одну и ту же картинку… Не надоело?

— Нет. Картинка постоянно меняется. И деревья выросли…

Лизе приглянулась белая усадьба на пригорке, с закрытыми ставнями.

— Там кто-нибудь живет?

— Хозяева, кажется, англичане, иногда наведываются.

Они снова долго молчали. Гастон остро чувствовал ее присутствие, совсем близко, и молчать с ней было приятно, они словно продолжали разговор, каждый про себя. Произносить слова вслух казалось лишним.

— Вы счастливы?

В ее голосе прозвучала уверенность: разве здесь, в этом райском уголке, он может чувствовать себя иначе?

— Да.

Со временем и частью непроизвольно, жизнь его устроилась именно так, как он желал, но теперь ему хотелось признаться Лизе: «Для полного счастья мне не хватает вас!».

От ее пьянящей близости, от жаркого даже под белым парусиновым тентом воздуха, от духоты и чрезмерно выпитого вина ему стало нехорошо, он ушел вниз, в спальню, опасливо измерил подскочившее давление, полежал немного. Это ему показалось, что немного, на самом деле прошло более часа, а она просидела все это время на корме, глядя на искрящуюся воду, на противоположный берег, точно такой, как на присланной Гастоном фотографии: яркий, солнечный, под легким сислеевским небом… И, казалось, она может сидеть так вечно.

Он извинился: запланированная прогулка в лесу не состоялась! Но она не высказала ни упреков, ни сожаления.

— Ничего страшного.

И спросила расписание поездов. Было рано, около шести, — он беспрекословно, с упавшим сердцем, отвез ее на станцию. И она уехала… Он не сомневался, что навсегда.

Теперь она присутствовала на его барже постоянно. Разгуливала, качая серой юбкой у него перед глазами, обмахивала подолом стулья, волнуя тем неизведанным, что он угадывал под мягкими складками; за обедом тянула узкую кисть, чтобы пригубить вино из его бокала; играла с эхом, отсылая мягким, негромким голосом протяжное «а-а-а»; эхо катилось наискосок по воде и, отталкиваясь от берегов, возвращалось к ней, а она веселилась, как девчонка…

Гастон видел Лизу повсюду, думал о ней с утра до вечера. И мечтал…

Природа оказалась на его стороне. Пошли сухие, солнечные дни, он ухватился за удачный предлог, — не следующего же лета ему ждать! — написал Лизе. В худшем случае, она не ответит или скажет, что не может приехать. Она ответила. «Моя бабушка говорила: получить приглашение в первый раз несложно, а вот получить его вторично — гораздо сложнее!» За фразой следовало три смайлика. И он как будто услышал ее низкий, грудной смешок, она не смеялась, а добродушно гукала — коротко или, особенно довольная, по-голубиному протяжно. Предупредила, что хочет искупаться перед обедом и приедет пораньше: «Я постараюсь сесть на поезд, который прибывает в 11.41». И еще: «Будет жарко, приготовьте для меня бутылку минеральной воды комнатной температуры, плиз…» При видимой легкости, беспечности она продумывала все до мелочей и четко, как в линованной тетрадке, расписывала по пунктам. Его почему-то снова охватил страх: а вдруг не приедет? А он не представляет, где ее искать… Она приехала.

— За эти дни я успела забыть, как здесь хорошо!

И тут же, на палубе, без церемоний разделась, пока он, насвистывая, относил сумки с провизией на кухню, осталась в простом черном купальнике и, подколов волосы, осторожно спустилась в бурую воду по узким железным перекладинам. Видя, как она болезненно морщится, Гастон счел нужным пояснить:

— У меня украли лестницу со ступеньками…

Он мало что знал о ней. Она любила прожаренное мясо, не ела и не пила ничего холодного — прикоснулась к ломтику дыни, проверить… Когда он извинился за безвкусный промышленный багет — оба булочника ушли в отпуск, а до третьего он поленился доехать, — она воскликнула:

— Почему вы не предупредили меня? Я бы привезла хлеб из Парижа…

Он не спрашивал, в каком районе она обитает. Ни сколько ей лет. Того, что он знал, ему было достаточно. Из крошечных подробностей, отдельных фраз — легкими мазками! — он создавал свою Лизу, возможно, несуществующую, выдуманную им, нереальную, но он боялся реальности, так как не ждал от нее ничего хорошего. Ему хотелось писать ее портрет, но лучше бы он не заявлял об этом вслух.

— Позировать? — переспросила она удивленно. Взглянула на его любительские пейзажи, и ему стало неловко.

— Нет, ничего, это я так…

После обеда Лиза привычно устроилась на краю кормы, на том же, облюбованном месте, предпочитая его шезлонгу. Пес совершал ритуальный обход баржи, останавливался и, опустив голову, выглядывал что-то за бортом.

— Смотрит на свое отражение, заметил Гастон.

— А я думала, на рыб.

— Нет, любуется собой.

— Забавный пес. Его следовало назвать Нарциссом.

Они долго сидели рядышком, лицом к Сене, пережидая жару, следили за постоянно меняющимся речным спектаклем, переговаривались. Плескалась вода. Изредка проносились катера, и такие же, как они, разомлевшие, праздные люди махали им оттуда рукой, как своим, словно они состояли в едином водном братстве. Баржа качалась на волне, постукивая боком о причалы. Совсем близко проскользнула байдарка с молодой парой, девушка гребла впереди, парень сзади.

— А он сачкует! — неожиданно крикнул им Гастон.

Лиза повернула к нему голову, и он почувствовал, что ей понятна истинная причина залихватского выкрика и переполнявшего его ликования.

— Клемансо! Клемансо-о-о-о!

Девичий голос за их спиной надоедливо звучал в течение долгих минут.

— Дочь моих приятелей, уточнил Гастон. — Студентка. Это ее собака.

Лиза наморщилась.

— Что за идея, назвать собаку — Клемансо!